Обзор сайта


Партнеры проекта
Торговый портал TATET.ua
Платформа магазинов TATET.net
Мир путешествий с way2way

Опрос

Нужно ли удалить граффити в Припяти?:

Алла Ярошинская. Чернобыль. Совершенно секретно.

Глава 1. Живем мы в мире первый раз

Моя семья живет в маленьком полесском городке Житомир на Украине. Это древнейшая: славянская земля. Первые поселения на ней возникли еще во втором тысячелетии до на-шей эры. Нога моего предка ступала здесь в эпоху бронзы и во времена раннего железа. Свидетели этого - курганные могильники да остатки древнерусского городища. Но впервые в летописях Житомир упоминается в 1392 году. Прекрасное название, рассказывают, дал городу его основатель, дружинник древнерусских князей Аскольда и Дира - Житомир. Имя это состоит из двух слов: жито и мир. Пожалуй, это одни из самых простых и насущных понятий в любом языке мира: "жито" в переводе с украинского значит "рожь". Это не просто слова, это истины: жито и мир. Философия жизни на земле.

Центр города - Замковая гора. По преданиям, именно отсюда он и начинался. Именно на этом месте, на горе, омываемой с двух сторон реками Камянкой и Тетеревом, был воздвигнут древний житомирский замок для отражения неприятеля. А рядом разрастался сам город. В нем жили мастера - кузнецы, гончары, охотники, хлеборобы, торговые люди. В девственных лесах вокруг Житомира было много дичи, ягод, грибов, съедобных кореньев. Рыба - в реках, на скалистых берегах которых город и был заложен. Да, умели наши предки каким-то непостижимым и безошибочным образом выбирать самые волшебные, необыкновенные места на земле для возведения городов своих и храмов. На веки вечные.
И сейчас, когда в выходные дни с семьей или друзьями нам удается выбраться в окрестности города, каждый раз не устаешь восхищаться здешними красотами. В нескольких километрах от Житомира поражают своей первобытностью река Тетерев с большими круглыми валунами, сквозь которые текут ее прозрачные воды, и старый лес по обеим берегам, обнаженные скалы, прикрытые мохом, деревьями. Ущелья. И где-то вдали, среди верхушек темно-зеленых сосен - голубые, ясные, как детские сердца, купола сельской церквушки. Тишина. Кажется, вечность. Кажется, ты жил на этой земле всегда. И хочется разрыдаться от переполняющих тебя неясных, каких-то непонятных чувств слияния с этим лесом, с этой рекой, с этой церквушкой, в блестящем солнечном кресте которой как будто бы заключена вся твоя жизнь. Или нет?
Во всяком случае, именно такие мысли пришли ко мне и в тот раз, днем 25 апреля 1986 года, когда мы с семьей снова выбрались сюда. Была весна. В воздухе носилось ощущение освобождения. Обновления. Из-под прелого прошлогоднего листа выбивались трепетные синие лепестки первоцвета. Мой двухлетний сын, Сашенька, приседал возле каждого такого цветка.

Мы не знали, да и никто, наверное, не знал, что через несколько часов на этой земле рядом случится то, что навсегда изменит нас, изменит эту древнюю прекрасную землю, лес, поля, луга. Изменит всю жизнь. И она, жизнь на Земле, отныне будет делиться не только на эпохи, эры, культуры, религии, общественно-политические формации, она будет делиться на дочернобыльскую жизнь и после. До. И - после. Земля никогда больше не будет такой, какой она была до 26 апреля 1986 года, 1 часа 24 минут...
Житомир расположен в 130 километрах от столицы Украины - Киева. Иногда мы с мужем позволяем себе поездки туда, в театр. Обычно мы не остаемся там на ночь, а возвращаемся после спектакля назад.
По иронии судьбы именно 27 апреля, днем, не подозревая ни о чем - ведь ни радио, ни телевидение, ни газеты - никто не сообщил о взрыве на Чернобыльской атомной электростанции, - мы отправились в Киев. В тот вечер во Дворце культуры "Украина" представляла свое шоу японская группа "Сётику". Машину мы оставили на стоянке рядом. "Сётику" стало для нас маленьким праздником. Это было настоящее искусство. Я до сих пор помню летящие белоснежные одежды актеров, их грациозные движения и танцы.

Мы ехали поздним вечером в прекрасном настроении. Дорога от Киева до Житомира утопала в распускающихся весенних лесах. Проехав чуть больше половины, остановились и вышли подышать пронзительной зеленью. Стояла тишина. Мерцали яркие, холодные звезды. Сбоку висел ковш Большой Медведицы. Луна заливала все вокруг ровным светом. Казалось, слышно, как лопаются рядом на деревьях почки.

Несмотря на то, что официально никаких сообщений о взрыве на ЧАЭС советские средства информации не передавали, в близлежащих от Чернобыля городах Киеве, Житомире, Чернигове с каждым днем нарастала паника. Никто не знал, что именно произошло, слухи распространялись самые невероятные, неимоверные. В аптеках исчез йод. Многие люди, полагая, что уберечься от радиации можно с его помощью, пили его, обжигая себе гортани и кишечники. Йод в чистом виде. Официальная медицина молчала. Наконец, спустя десять дней, министр здравоохранения УССР А. Е. Романенко дал ценные рекомендации: закрывать форточки и тщательно вытирать мокрой тряпкой ноги, заходя в дом. Делать влажную уборку квартиры. Вот и вся радиационная профилактика.

О том, что в Советском Союзе взорвался четвертый блок Чернобыльской АЭС, об увеличении фоновых значений, мы узнали впервые из зарубежных радиоголосов. Наш же официоз сообщил об этом только на третий день.

Но наступал весенний праздник 1 Мая и, вероятно, никому не хотелось верить в то, что произошло на самом деле что-то ужасное, непоправимое. 1 Мая и в Житомире, и в Киеве, и в Чернигове, в других городах и весях Украины, Белоруссии, России, в Прибалтике - везде по всей стране, как и в прежние годы, миллионы людей вышли на праздничную демонстрацию. Было очень жарко. Не просто тепло. А жарко. Дети в национальных костюмах, вдыхая радиоактивный угар, плясали на Крещатике, главной улице столицы Украины. А на трибуне, приветствуя демонстрантов, стояли члены украинского Политбюро украинской Компартии, члены правительства, гости столицы. И едва ли не в это же время дети высокопоставленных чиновников спешно отправлялись в аэропорт Борисполь на самолеты, подальше от беды. Глаз правительству радовали, создавая такой ценой иллюзию перед мировым сообществом, что все о'кей, дети обманутых рабочих, интеллигенции.

Моя университетская подруга, журналистка Нина Смыковская, которой только в сорок лет Бог послал детей, лишь седьмого мая смогла выехать из Киева в Одессу, к родственникам. Паника к тому времени совсем захлестнула Киев. Нина родила преждевременно. Семимесячных двойняшек. Две девочки. В честь тех, кто приютил ее в этот тяжкий час, она назвала их Дианой и Инной. Девочки родились слабыми, анемичными. Ведь мама, не подозревая об опасности, две недели, пока не уехала, кормила их радиоактивным йодом и цезием. Через месяц одесские медики сказали: нужно срочное переливание крови. Полное. Девочки были спасены. Но до сих пор одна из них, Диана, развивается более медленно, чем другая. Как объясняет Нина, одной влили свежую кровь прямым переливанием, другой - консервированную. Советские журналисты живут в 15 квадратных метрах. Когда я приезжаю в Киев, захожу к ним в гости, Виктору приходится ночевать на крохотной кухне. Я занимаю его раскладное кресло-кровать.

Хорошо помню начало мая рокового года. Голубое небо. Белоснежные облака. Тепло. Даже странно было, что так тепло. Слухи, дезинформация стали нашей привычной средой обитания. После 1 Мая они начали нарастать быстрее снежного кома. В газетах, по радио - одно, люди, которые приезжали оттуда, говорили совсем другое. В железнодорожных и авиакассах Киева распродали все билеты на ближайший месяц. Билетов не было никуда. Взвинченные, напуганные неизвестностью, люди штурмом брали вокзалы и поезда. Ехали куда-нибудь. Лишь бы подальше от Чернобыля.

И я была не исключение. Мой муж, Александр, работает пожарным. Несколько его знакомых коллег из других частей направили в Чернобыль. Откачивать воду из-под разваленного реактора. Седьмого числа, мая, он позвонил мне с работы и сказал: немедленно уезжай с детьми. Просто сказать: уезжай. А как? Куда? В то время я работала корреспондентом отдела промышленности и капитального строительства областной партийной газеты "Радянська Житомирщина".

Я написала редактору заявление на предоставление мне отпуска. Заведующий отделом поставил условие: сделат материал о строительстве нового завода на Крошне и только после этого. Утром следующего дня такой материал лежал у него на столе. Начинался он строчкой о том, как прекрасно кипение цветов на окраине Житомира, какой великолепный яблоневый аромат долетает на стройку из близлежащих садов...
Билет к родственникам на Кавказ, в Армавир, мы не взяли. Билетов туда не было. Впрочем, их не было никуда. С большим трудом мы выехали в Москву к знакомым.

Проводы на житомирском вокзале были похожи, вероятно, на проводы эвакуированных. Старший сын, Милан, он тогда ходил в шестой класс, не успел закончить четвертую четверть. Всем родителям, которые могли уехать, разрешили забрать детей из школы.

На вокзал пришли родственники: моя мама, родители мужа, сестра. Все мы сдерживали слезы. Бабушки все время разговаривали с младшим, Сашенькой, одаривали его печеньем, конфетами, яблоками, игрушками. Давали мне советы, требовали от старшего, Милана, беспрекословного послушания и помощи мне в пути. До Москвы из Житомира на поезде ехать 18 часов. В тот день, 8 мая, моему младшему сыну исполнилось ровно два года. День рождения, радостный праздник, мы провели в поезде Житомир-Москва среди таких же расстроенных, убитых бедой людей.

В Москве у нас нет родственников. Прежде мне редко приходилось бывать здесь. Один раз на третьем курсе, когда я была студенткой. И во второй раз в качестве журналиста - командировка на Выставку достижений народного хозяйства СССР. Первый раз, приехав в Москву, я ее не видела, потому что все время думала о человеке, которого любила и который остался в другом городе. Второй раз Москва покорила меня своими храмами, прекрасными и старинными названиями маленьких улочек. Их здесь бесчисленное множество. Именно в них, по-моему, и заключается вся прелесть столицы.

В этот раз нам было не до Москвы. Нас встречала на Киевском вокзале столицы знакомая семья: Фаина Александровна и ее сын Миша. Когда-то давно они жили в Житомире. Каждый год они приезжали отдыхать к нам летом. Здесь у них был свой дом, который они получили в наследство. Фаина Александровна преподавала в школе немецкий язык. Миша учился в институте.

Добравшись до квартиры, первое, что мы сделали, это сняли с себя все, что было на нас. И я немедленно постирала. Не потому, что я знала, какие уровни радиации излучали наши вещи, а интуитивно чувствуя опасность.

Я до сих пор благодарна этой семье, что приютила нас тогда. А ведь мне известны случаи, когда семьям тех, которые убежали от радиации, на новых местах жительства устраивали и до сих пор устраивают обструкции, считая, что они заразны, излучают. И это ужасно.

В Москве мы прожили в этой семье несколько дней. Квартира - московская "хрущоба" о 30 квадратных метрах - те неудобства, которые мы причиняли этой семье, заставили меня взять билеты на Кавказ к родственникам. Нас там ждали. И 14 мая мы прибыли, после суточных мучений в поезде Москва-Адлер, в Армавир.

Здесь было уже тепло. Возле дома, в котором мы жили, поспели первые майские черешни. Все цвело и благоухало. Было спокойно. О Чернобыле здесь говорили мало. Как будто их это и не касалось. (Позже, через три года, я узнаю, что и на Краснодарский край упали радиоактивные пятна. )

Несмотря на цветение и тепло, Армавир не принес нам особого успокоения. Заболел младший, Сашенька. И здесь свет оказался не без добрых людей. Участковый врач, Лариса Ивановна, которая пришла по вызову, узнав, что мы с Украины, отнеслась к нам очень по-человечески. Хотя, впрочем, так и должно быть. Мы же, зная нашу медицину, оценили Ларису Ивановну и ее отношение. У Сашеньки оказалось не только больным горло, но и начался бронхит.

А когда он выздоровел, закончился мой оттек. И в июне мы снова вынуждены были ехать в Житомир. Вести оттуда поступали более-менее спокойные. Детей оставить на Кавказе я не могла. За ними здесь некому было присматривать. А меня ждала работа. Бросить ее я тоже не могла, ведь в советской семье на одну зарплату прожить невозможно...

Впереди нас ждало знойное лето. Центральная газета "Правда" ежедневно печатала миллионными тиражами успокоительные таблетки в виде статей о том, что все, мол, хорошо. Мне до сих пор стыдно вспоминать те заголовки моих коллег - "Соловьи над Припятью", "Сувениры из-под реактора" и т. д. Сегодня многим из нас, живущих здесь, кому в переносном, а кому и в прямом смысле, приходится буквально выплевывать эти "сувениры" кровью, точащейся из больных десен. Но об этом позже.

Кажется, за все лето 1986 года над городом не упало ни капли дождя. Небо было бездонным, голубым, выцветшим от ошалелого солнца. Утроба реактора, заглотнув несметное количество песка, свинца и еще чего-то, наконец-то

заткнулась. Состоялись его "похороны". Отголосили родные над цинковыми гробами убитых радиацией. Состоялся суд над командой атомщиков. Все кончено? Нет. все только начинается. Спустя три-четыре года после катастрофы мы у себя дома начинаем узнавать истинные ее масштабы, всю обреченность правды о ней. Узнавая о ней, мы все более и более узнаем о себе. О нашем большом обществе. Мы узнаем не только о нашем прошлом, но и о будущем. Оно звучит сегодня, как набат. Услышим ли мы его, оглохшие от идеологических самозаклинаний в первобытной пещере коммунизма?

Глава 2. Рудня - Осошня. Зона обмана

Как я уже сказала, в то время мне пришлось работать в областной партийной газете "Радянська Житомирщина". Мы получили сообщение, что четыре села Народичского района нашей области выселены в связи со смертельными дозами радиации в них. Люди переселены, как нас уверяли печать, радио, телевидение, в безопасные зоны. Для них сделали все. То же самое писала и наша газета. У меня не было никаких доказательств, что то, что там происходит, это ненормально. Но интуитивно, вероятно, это чисто журналистское качество, я чувствовала, что там делается что-то не то. Наверное, насторожило, что новые дома людям начали строить в непосредственной близости от Чернобыля. Рядом с огороженными проволокой, откуда выселили крестьян. Зачем?

Я решила разобраться. Да, наша газета сообщала, как ударно там трудятся строители со всей области, как быстро и качественно сооружаются для переселенцев дома. Но ни слова о том, а нужны ли эти стройки возле стен реактора? Безопасное ли это место, совсем рядом?

Когда я зашла поделиться своими сомнениями к редактору газеты, он, выслушав, коротко ответил, что, мол, не мы это решали, не наше это дело. Я попросилась в командировку в Народичский район.
Просьбу мою уважили. Но... отправили не в Народич-ский район, а в Малинский. На опытно-экспериментальный завод писать о научно-техническом прогрессе. И я поехала. "Разобравшись" с научно-техническим прогрессом за полтора дня, успела все же побывать в Народичском районе, где, как оказалось, строители из Малинского опытно-экспериментального завода возводили в селе Рудня-Осошня детский сад.

Для меня выделили старенький автобус и водителя. Часа два мы громыхали на нем к "объекту". Был конец жаркого лета 1987 года. Автобус ехал через богатейшие леса, в которых пели разноголосые птицы. Грибы росли едва ли не под колесами. Солнце лишь пробивалось сквозь сомкнувшиеся кроны деревьев. Водитель, не помню, как его звали, пожилой человек, рассказывал с болью в голосе о том, как испоганили Чернобылем землю, какие здесь великолепные были грибные места. Они и остались такими, собственно. Но вот ни в лес войти, ни в траву упасть, ни земляники, ни черники, ни грибов собрать здесь нельзя. Все отравлено. Впрочем, местные жители, не понимая, в чем же и как эта отрава выражается, частенько, презрев все разговоры об этом, ходили с лукошком в лес собрать грибов. И себе на жаркое. И для других на рынок.

Рудня-Осошня - типичное полесское село. Весной, когда благоухают сады, оно похоже на большой цветник среди елового леса. Мы подъехали к рабочим, которые, оказалось, строили баню. Рядом с лесом. Разговор как-то не клеился. Пятеро мужчин были угрюмы и молчаливы. К тому же вдруг начал моросить мелкий, неприятный дождь. Но все же я пыталась понять, что же здесь происходит, зачем они строят, каковы здесь уровни радиации.

Наконец разговорились. Оказалось, что баня строится здесь в связи с высоким уровнем радиации. Каким - они и сами не знали. Никто об этом не говорит. "Военные приедут, померяют, а что и как нам не сообщают". Стройка затягивается, хотя вначале планировалось сдать баню за два месяца. Но, как это обычно у нас бывает, нет крана. Зачем нужна на окраине села общая баня, рассчитанная на десять мест, никто толком так и не знал. Ведь в каждом дворе была своя баня. Стоимость новостройки - 50 тысяч рублей.

Более общительными оказались восемь рабочих на стройке детсада, рядом. Старший, мастер Юрий Грищенко, рассказал, что детсад обойдется государству в 120 тысяч рублей. Что здесь они второй месяц и что местное население уже над ними смеется. Кому они строят этот детсад? В Рудне-Осошне почти нет маленьких детей, дошкольников, а он рассчитан на 25 мест.

Впервые я услышала здесь страшное слово "гробовые". Им называли ежемесячную жалкую подачку в 30 рублей для жителей села и рабочих, занятых на строительстве бани и детского сада, для "усиленного" питания (!). Таким образом, в день получалось плюс один рубль к зарплате. Ассортимент еды для рабочих был таков: горох, вермишель, говядина. Курятина была "не положена", т. к., объяснили они, выйдет сверх трех запланированных на еду рублей в день.

Рабочие говорили о том, что чувствуют себя плохо, болит голова, очень устают. Они считали, что это - за счет повышенной радиации.

И сегодня, спустя четыре года после взрыва на Ч АЭС, я могу сказать: они были правы. Сегодня село с необыкновенным названием Рудня-Осошня выселяется. Жить здесь оказалось опасным. Но только сегодня, через четыре года, мы официально узнали об этом. Тогда же приехать сюда мне пришлось втайне от собственной редакции.

Поговорив со строителями, мы направились через все село искать хату бригадира. Сельсовета здесь не оказалось. Правления колхоза тоже. Рудня-Осошня, как сообщили нам ее жители, бригадное село. Иными словами, неперспективное. Здесь даже десятилетки своей не было. Таких так называемых неперспективных сел у нас в стране десятки тысяч. Забытых богом и советской властью. В иных из них ни магазина, ни почты, не говоря уже о телефоне или других признаках цивилизации. А ведь в них живут люди. И им нужно все: хлеб, одежда, спички, свет, книги, радио. Люди остались безо всего этого. Сегодня правительство осуждает политику неперспективных сел. Но поезд ушел. Села вымирают. Стоят заколоченными некогда добротные дома, зарастают тропинки и кладбища. Люди уезжают поближе к цивилизации. В города.

Вот что рассказала мне тогда бригадир комплексной бригады депутат районного Совета народных депутатов Валентина Ущаповская:

"В нашем селе - 90 дворов. Село режимное. В Рудне-Осошне - 27 детей с первого по восьмой класс и двое - с девятого по десятый. И шесть дошколят. Школу начальную на четыре класса закрыли, потому что внутри нее было полтора миллирентгена. В нее ходили 13 учеников. В школе было всего две комнаты. А сейчас (напомню, что разговор состоялся в конце лета 1987 года. -А. Я. ) 0, 2 миллирентгена - вода и 0, 4 - земля. В том конце села - больше, в этом - меньше. Я лично и меряю дозиметром. У меня есть аппарат ДПС-5, обманщик, я им и меряю, - как-то горько, полушутливо говорила-бригадир. - Он занижает в три раза. Приезжала спецлаборатория в прошлом году. У них 1, 1 миллирентгена. Говорят: "Жить можно". Дозиметр мне выдали в райисполкоме. Приезжают также мерить военные, но нам они не объясняют ничего.

Видели, строят у нас детсад? Зачем? Ну, ничего, пусть строят. У нас много парубков есть. Девчат нехватка. Вот и будет на старости лет им хороший интернат.

А еще у нас нет дорог. Нельзя проехать от Рудни-Осошни до Малых Минек. Я выступала на сессии райсовета в Народичах, говорила об этом. И о дорогах и о детях. Дети десять лет ходят в школу за десять километров. После радиации (она так и сказала "после радиации". - А. Я. ) дорогу разбили еще больше, нельзя проехать. Едем на лен 17 километров, а если бы была дорога, то можно ехать только три. Шесть лет нам все обещают сделать дорогу. Правда, в селе сделали асфальт. Мы написали в Совет Министров Украины, Масолу. Приехали после этого из облисполкома. Обещают в четвертом квартале сделать дорогу".

Вот уж воистину живет человек - надеется...

"Нам рассказали, как себя вести, что надо есть тогда, когда мы уже хорошо наелись всего чего надо и не надо из таблицы Менделеева", - продолжала бригадир, вытирая руки от земли о подол платья. Когда мы подошли, она как раз на своем огороде копала картофель. Неподалеку от нее выбирали клубни другие женщины. Возле них, в песке, возились дети. Чуть дальше кто-то жег ботву. И радиоактивный пепел тут же осыпался на огороды и сады, детские головки.
Вокруг села еще сразу, после аварии, должны были снимать слой земли. Но потом, очевидно, раздумали и просто перепахали. Село "мыли". Известняковую дезактивацию собирались проводить впервые только осенью 1987 года.

За это время десятки жителей села, пережив первый радиационный удар, облучившись внешне и внутренне, почти три месяца после аварии пили свое радиационное молоко, оказались на больничных койках областного центра. Некоторые успели побывать здесь дважды.

Работавшие на своих огородах женщины тоже подошли к нам. Услышав, о чем речь, включились в разговор о своем горьком житье-бытье. Оказывается, из села забрали 63 коровы. За килограмм их веса платили по одному рублю 92 копейки. Коров завезли в колхоз имени Щорса, в село Базар этого же района. (Только сейчас, спустя четыре года, стало известно, что и село Базар подлежит полному выселению. ) Почему в Базар? Сказали, что там "чистое" место и их можно откормить на мясо для населения. Коров забрали 17 июля 1986 года. Телок оставили. Но месяца за два до моего приезда их тоже забрали. Разрешили держать только свиней и кур.

"В первые дни после взрыва мы все охрипли, -говорили женщины. - В этом году нам запретили кушать смородину, клубнику. Яблоки разрешили, но сказали мыть в проточной воде, также помидоры, огурцы".
Узнала я и о том, что в селе есть ферма - 86 коров. И откормочный пункт большого рогатого скота - 113 голов. Годовой план колхоз "Красное Полесье" выполнил в первом полугодии на 113 процентов. Если раньше с гектара здесь собирали 10-13 центнеров зерновых, то в том году - 18.

Чем больше рассказывали мне женщины, тем больше я убеждалась, что здесь сотворяется преступление. Преступление перед моими земляками. Не поэтому ли меня не пустили сюда в командировку?
Оказалось, что от новостроящегося детского сада села Рудня-Осошня до огороженных колючей проволокой сел Киевской области Бобер и Владимировка рукой подать. Поля же упираются в колючие заграждения. Неподалеку - село Голубиевичи. В нем, сказали мне женщины, построили новые домики. Но люди из выселенных сел туда не поселились. Некоторое время они пустовали, а затем были заселены своими же колхозниками. Отсюда до Чернобыля 60 километров. До тридцатикилометровой мертвой зоны 30.
Сегодня села Рудня-Осошня больше нет. Принято решение правительства срочно его выселить. Срочно - после стольких лет обмана. Преступного обмана.

Тогда я решила, чего бы это мне ни стоило, продолжить свое журналистское расследование и написать об этом. Только гласность могла спасти этих людей. Несмотря на то, что она была объявлена у нас с 1985 года, тогда, когда к власти пришел Горбачев, еще в 1987 году ею в этих краях и не пахло.
Целый месяц после моей поездки в Рудню-Осошню мы с мужем свои уик-энды проводили на машине в селах Народичского района. Это были тяжелые встречи с потерянными, раздавленными, обманутыми людьми. С тех пор прошло более пяти лет, но ни одну из тех встреч я не забыла, потому что ни одну из тех исповедей забыть просто невозможно. Исписанные тогда блокноты, кровоточащие, как память очень старых людей, ничего уже, кроме смерти, не ожидающих от жизни, я храню в своем архиве.

Глава 3. У гнезд разоренных

Вот она лежит, засыпанная багрецом и золотом, осенняя земля. Красивая - слов таких не сыщешь. Слева поля, а дальше пастбища, стада. На фоне дымки тающего за ними леса кажется - картина. Прованс? Да нет, куда ему до наших красот. Полесье! Простор да леса, вызывающие щемящие чувства вечного с ними родства. В неизменной изумрудной оправе, как бесценная брошь - Христиновка. От "христиане"? "Христос"? Или от украинского "хрест", т. е. "крест"? _____ Какой же особый крест нести определен судьбой этому селу? Справа от него, вдали, утопают в вишневых и яблоневых садах полесские деревянные хаты и новые добротные дома из белого огнеупорного кирпича. Это Старое Шарне. А прямо...
Прямо: "Стой! Проход запрещен! Опасно для жизни!" - гласят устрашающие предупреждения на шлагбауме, на колючей проволоке ворот, закрытых на увесистый замок. Нет. Не может быть. Не укладывается. Не вяжется. Вот же хата, рядом, по эту сторону проволоки, в ста метрах. Упало яблоко в саду, возле забора, и покатилось в траву. Вышел из дома малыш. Лет пяти. Или шести. Радостно побежал между кипением осенних цветов. Славный, будто сам цветок. Ручка потянулась к яблоку, затем - ко рту... По губам течет сок, капает на ботиночки, на траву. Мальчик чему-то смеется...

Дома возле луга с другой стороны колючей проволоки - свободно растянувшееся вдоль речки Уж село Новое Шарне. После аварии на Чернобыльской АЭС его больше нет. Мертвое. Такая же печальная участь постигла еще три здешних деревни - Долгий Лес, Мотыли, Омельники. Из печати мне было известно, что летом 1986 года из них эвакуировали 251 семью - более чем полтысячи человек. Куда их выселили, как они живут? Вот что прежде всего интересовало меня. Как обустраиваются психологически на новых местах?
В тот первый субботний день, когда я впервые после взрыва в Чернобыле приехала в Народичи, даже приблизительный масштаб бедствия и обмана хотя бы в рамках нашей области выяснить мне не удалось. В выходной день никого из руководителей района не оказалось в райисполкоме. Поэтому я просто разговаривала с людьми на улицах, в магазинах, заходила в дома. Мне посоветовали прежде всего поехать на окраину Народич, в поселок Мирный. Именно там для переселенцев построили 50 новых коттеджей. Люди не хотят в них жить. Почему?

Об этом у меня и состоялся разговор в Мирном с переселенцами из села Новое Шарне. Вот что рассказывали сами эвакуированные.

Адам Пастушенко, инвалид Великой Отечественной войны, после переселения устроился на работу в Народичский райфинотдел:

"На этом месте нельзя было строить дома. По двум причинам. Во-первых, здесь тоже не намного лучше, чем там, откуда нас выселили. Во-вторых, раньше много лет на этом месте был склад ядохимикатов сельскохозяйственной авиации. Здесь нечем дышать".

Услышав о приезде журналиста, в магазин начали сходиться эвакуированные, рассказывать о своих бедах, просить помощи по самым различным вопросам. И все, буквально все задавали мне один и тот же вопрос: кто дал приказ, кто решил строить здесь, рядом с опасными радиоактивными местами новые дома для переселенцев, которые и так вдоволь настрадались у стен Чернобыля? Ответа у меня тогда еще не было. Я сама искала его. В том числе и здесь.

Крестьяне предложили мне прогулку по двум улицам нового поселка. Многие из домов пустовали. В четырех
новых строениях срывали полы и через окна выбрасывали землю, пропитанную ядохимикатами. Кто-то из моих собеседников пошутил: у нас здесь даже мух нет, все передохли. Слегка повевающий ветер разносил вокруг тошнотворные запахи аммиака.

В некоторых домах было совсем холодно. Взорвались паровые котлы. "Начальство говорит,- сетовали люди,- что старые бабки не умеют пользоваться паровым отоплением, поэтому котлы и взорвались".
На улице Жукова, рассказали жильцы, в восьми домах пришлось вынимать всю землю, сняв полы. Один из переселенцев, Федор Зайчук, пригласил меня к себе в дом, провел по трем комнатам. Потолки все почернели. Сырость. Холод. Он все спрашивал меня: как здесь жить, как здесь жить?

Обойдя домики, мы вновь вернулись в магазин. Меня интересовало, как эвакуированных обеспечивают "чистыми" продуктами. Заведующая магазином Людмила Пастушенко пожаловалась, что они получают отвратительный хлеб, горелый, кушать его невозможно. Нет минеральной воды. Не всегда всем хватает мяса. Те, кто работает, днем купить его не могут. После работы бывает редко. Нет копченой рыбы. Нет кур. Бывают утки. Есть соки. Вообще же "рацион" питания, "спущенный" свыше, такой: в месяц на одного человека-переселенца положено килограмм гречки, пшена, две банки тушенки, две банки сгущенного молока.

Но больше всего людей волновало здоровье.

Инвалид войны Адам Пастушенко рассказал, что в его организме было обнаружено 17 микрокюри цезия. 24 дня он лечился в больнице в Житомире. Выписался с девятью микрокюри цезия.
Нина Мохоид:

"У меня две девочки, Оля, 12 лет, и Люда, 9 лет. Оля лежала недавно в детской областной больнице. Люда тоже болеет. Нам дали сейчас какие-то таблетки пить в течение двух месяцев. У детей увеличена щитовидная железа - 1-2-й степени".

Валентина Кавка, методист районного Дома культуры:
"Мои двое детей - Богдан 6 лет и Светлана 14 лет - направлялись в Житомир и Киев. У Богдана увеличена печень, холецистит".

И опять все они возвращались к одному, главному вопросу: неужели нас из опасной радиационной зоны нужно было выселять именно сюда, буквально за несколько километров от огороженного колючей проволокой села нашего Новое Шарне?

Что я могла им тогда сказать?

Вечером уходила из поселка Мирный с тяжелым чувством. Люди провожали меня к центру Народич, показав короткий путь через картофельные огороды. Тошный запах аммиака перемежался с запахом осенней ботвы. То тут, то там вспыхивали маленькие костры: здесь дети жгли ботву точно так же, как и в Рудне-Осошне. И точно так же радиоактивный пепел осыпал все вокруг.

В воскресенье мы поехали в другом направлении. Тоже туда, где построили в других селах новые дома для эвакуированных.

В селе Межилеска, что в переводе с украинского означает "между лесом", "среди леса", действительно так и оказалось. Несмотря на то, что возле школы здесь снимали грунт, разобрали шесть ветхих домов, из одной хаты выбрали радиоактивную землю и возле семи усадеб тоже сняли грунт,- несмотря на все это,- село считалось благополучным, "чистым". Здесь не доплачивали, как в иных режимных селах, ни 25 процентов к заработной плате, ни 30 рублей ежемесячных "гробовых". Сюда даже провели телефон. (Нет, оказывается, худа без добра.) Есть и медпункт, но полгода не работает.

Летом после взрыва в селе построили 15 новых домов для переселенцев. В тот день, когда я приехала, четыре из них еще так и не были заселены. А ведь прошло больше года. Свидетельства очевидцев.
Надежда Осадчая, бухгалтер сельсовета:

"Домики делались спешно, не для сельского жителя. Бабушки наши всю зиму так и просидели в сельсовете. Ведь им нужна печка. А печки нет. И печи нет. Если бы было центральное отопление, тогда другое дело. А так - бабки не умеют пользоваться котлами, водяным отоплением. Пусть бы им печки поделали..."

Сидящие здесь же Антонина Адамовна Кондратенко 1912 года рождения и Олимпия Михайловна Жовнирчук 1905 года рождения согласно кивали головами. Из их выцветших от жизни глаз тихо катились слезы.
В заселенных домиках в основном живут переселенцы-пенсионеры. Из трудоспособных - два-три человека.
"Когда поселялись переселенцы, им выдавали по два поросенка, ящики с капустой, огурцами, помидорами, законсервированными в банках, по три мешка зерна, по десятку кур".

"А как тяжко было покидать свою хату, село. Какой крик стоял над деревней, просто гвалт. Как мы все рыдали! Подъезжает машина к дому - все выгружай на машину. И дома-то наши были лучшими. Теплыми. И все было. Покупали только хлеб. А сейчас - все купи",- говорили древние бабушки.

"У одной старухи умер муж, старик. Так она повезла его хоронить в Долгий Лес, к родным могилам. Хорошо, что разрешили".

В селе Межилеска, в заботах о переселенцах, купили им к этим новым пятнадцати еще три дома в колхозе. По 20 тысяч рублей за дом. Но и сюда не въехали пораженные радиацией. В двух из них поселились колхозные молодожены, еще один так и остался пустым.

Анатолий Конотовский, секретарь парторганизации колхоза "Маяк":
"В домиках провели в этом году ремонт. В эту зиму холодно не будет. Утеплили потолок, подогнали двери. Райисполком дал наряды на отопление дровами - из Овручского лесхоззага. Нам не разрешают брать их в Народичском, так как дрова радиоактивны. А переселенцы возят их из своих оставленных сел - Омельников, Мотылей. А ведь этого нельзя делать! Там много радиации. Для старух поделали сейчас в хатах печки, обыкновенные сельские печки. Дадим им по 5-7 складометров дров, и пусть они себе целую зиму протапливают.

Село наше не считается режимным, но дети болеют, проверяли их, осматривали, многих взяли на учет.
У всех детей увеличена щитовидная железа: медосмотр проводили в школе.

Рядом - село Осока. Тоже нашего колхоза. Уровень радиации в нем выше, чем, например, в Голубиевичах. Но здесь ничего не доплачивают. И село считается нережимным, хотя свое молоко, мясо, птицу есть нам запретили. В селе же есть ферма. Молоко с нее мы сдаем государству, и дальше оно идет на переработку в Овруч. Нам же молоко завозят из Коростенского района". (Спустя четыре года выяснится, что и здесь повышены уровни радиации! - А. Я.)

Владимир Рудницкий, председатель сельсовета:
"На ферме в Осоке работает 11 человек. 350 голов большого рогатого скота. На фермах и в Межилеске, и в Осоке проводили дезактивацию. Возле школы радиация была повышена в шесть раз, здесь снимали землю.

Хотя у переселенцев есть талоны на продукты, но им ничего не возят. Вот как выкричим, тогда что-нибудь привезут. Два раза дали нам в Межилеске сгущенное молоко. Были консервы".

Доярки в Осоке отказывались идти на работу.

В селе Голубиевичи, где тоже для эвакуированных построено 20 домов, еще 6 августа 1986 года отобрали коров. Потому что молоко радиоактивное. Детей целый день держат в школе, им организовали трехразовое "чистое" питание. Бесплатно.

Мария Конотовская, бухгалтер сельсовета села Голубиевичи:
"Месяца 2-3 мы получали по 25 процентов доплаты и по 30 рублей на питание. Потом вдруг прекратили. Сказали, что ошиблись. Ошибка, мол, вышла: надо платить не нам, а в другом селе - Буда-Голубиевичи. Недавно сняли налог на землю. Своих продуктов кушать нельзя, а 30 рублей так и не платят.
В новые дома люди не захотели поселяться. Они же видят, как мы здесь живем. Да и дома холодные. Вот у нас баба Юзефа все просится на зиму в свое село. А потом, говорит, приду назад. Несмотря на то, что она еще 1914 года рождения, немного помогает в колхозе.

А мы им, переселенцам, приготовили такую встречу - хлебом-солью, цветами. Сказали: ждите, они приедут в июле - августе. Специально был назначен день. На встречу прибыл секретарь Народичского райкома партии Музгорин и сказал, что переселенцев не будет. А мы стол поставили, букеты цветов, пришли школьники, и все село вышло их встречать. Не приехали...

Дома пустовали до тех пор, пока уже осенью не разрешили заселиться своим. А то все ждали..."
То же случилось и в селе Гуто-Марьятин.

Нина Волох, заведующая почтой:
"12 из 15 домов заселили наши молодые семьи, местные. Встречали мы только три семьи. Были цветы и хлеб-соль. У нас есть свой оркестр. На встречу приехал первый секретарь райкома партии Анатолий Мельник. Концерт переселенцам дали прямо на улице".

Виктор Терещенко, тракторист:
"Мы приехали сюда с Броварского района Киевской области. Нет, тот район не радиоактивный. Просто мы поженились, у нас родилась Машенька, ей сейчас 11 месяцев, и нам негде было жить. Вот мы и решили приехать сюда, зная, что здесь пустуют дома и нужны рабочие руки. Валентина, жена, с Машенькой дома, я устроился в колхоз "Маяк" трактористом. Дом холодный. Идет дождь - течет в спальне и в коридоре. Зимой встаю в три часа утра, чтобы протопить. Так холодно, что пар идет. За полтора месяца истопил три воза дров. Газ балонный. Полтора месяца надо ждать. Зимой воды в колонке нет: перемерзает. До ближайшего колодца в селе километра два. А ведь ребенка ежедневно купать нужно".
Из дома № 7 переселенцы выбрались. По тем же причинам. Пенсионер Николай Харченко с женой из эвакуированного села Омельники выехал в Тычков. Купил там себе нормальную теплую хату.

Но особенно мне запомнилась исповедь пенсионерки, бывшей жительницы села Долгий Лес Марии Степановны Козыренко:
"Сразу нас перевезли на хутор Розсоховский. Нам больше некуда было ехать. У кого были родственники, те поехали к ним. А такие, как мы,- на хутор Розсоховский. Пробыли мы там с неделю. Со мной к тому же был мальчик моего сына, ему два с половиной года. Лето провели у сына, а вот на осень, 15 сентября, сюда переселились. Очень скучаем за своим селом. Здесь нас четыре семьи живет с Долгого Леса. Все почти пенсионеры. Молодых мало. А ведь нам говорили, что выселяют нас ненадолго, на несколько недель, ну в крайнем случае на месяц. Автобус за нами приехал 27 мая, в семь часов утра, а в десять мы уже выехали из села. Утром люди еще начали выгонять коров на пастбища, но милиция загнала обратно. А мы думали еще кабанчика колоть...
Здесь холодно, далеко от села, на отшибе..."

Мария Степановна не сдержалась, заплакала, вытирая слезы, пряча изможденное лицо в концы белого платка в черные горошки.

Чтобы закончить сбор материала, мне необходимо было во что бы то ни стало встретиться с руководством Народичского района, узнать их позицию, выяснить общую радиологическую картину района. А может быть, и области. К тому времени я уже поняла, что мы ничего, абсолютно ничего не знаем о реальном состоянии дел после взрыва. О масштабах его, о последствиях. В средствах массовой информации шли потоки дезинформации, откровенной лжи.

Встретиться с официальными лицами я могла только в рабочее время. А в рабочее время я была у себя на работе. Как я уже сказала, официально меня в радиоактивный район не пустили. В поисках решения, как же мне выбраться в район хотя бы на один день в рабочее время (Народичи, если ехать рейсовым автобусом,- в пяти часах езды от Житомира. Это север области, ее окраина), я решила написать заявление на имя редактора газеты с просьбой дать мне выходной день среди рабочей недели за свой счет "в связи со сложившейся ситуацией". Что за ситуация у меня сложилась, я, естественно, написать не могла. В просьбе моей отказали. Заведующий отделом все добивался, какова же эта ситуация. Спустя некоторое время я снова написала такое же заявление, потому что время шло, а выхода другого просто не было. Вторично редактор не решился отказать в моей просьбе, потому что не я одна обращалась к нему с заявлениями личного характера. И никогда никому не было отказано.
Получив разрешение, я немедленно выехала в Народичи, в райисполком. Это было 1 октября 1987 года. Этот день я обязалась отработать в субботу, на дежурстве по номеру.
Валентин Семенович Будько, председатель Народичско го райисполкома, оказался очень простым и общительным человеком. Искренним в своей боли за то, что происходит на его земле. Обычно люди у нас, занимающие такие должности - руководители Советов, партийные секретари,- делают то, что им велят сверху. Возможно, Будько до взрыва на ЧАЭС тоже был таким же функционером. Но потрясшая его катастрофа, которая непосредственно коснулась самого, семьи, родных и близких, та несправедливость и замалчивание реальностей вокруг сделали его другим. Таким, каким я его застала. Простым и нормальным человеком. Он думал не о руководящем кресле. Он думал о людях.
Я рассказала ему о своих походах по живым и "мертвым" селам района. Попросила у него информацию о состоянии здоровья людей, об уровнях радиации в районе. Я сказала ему, что хочу помочь, предав все это гласности. Валентин Семенович согласился помочь, заметив, однако, что в район приезжали журналисты, все они брали информацию и уезжали с обещанием, что статьи выйдут в газетах. Однако вот уже полтора года никто и нигде ничего не напечатал. Единственная информация о детях района появилась 21 апреля 1987 года в газете "Вечерний Киев", в которой начальник управления лечебно-профилактической помощи детям и матерям Министерства здравоохранения УССР Г. И.Разумеев писал.

"Дети из Припяти и Чернобыля не пострадали, а вот у определенной категории юных жителей Народичского района была зафиксирована повышенная доза радиоактивного йода на щитовидной железе. Они были вовремя госпитализированы, и сейчас здоровье детей вне опасности".
Вот и вся информация.

Сев в вездесущий председательский "газик", мы прежде всего направились в закрытое село Новое Шарне. По дороге-а это в восьми километрах от райцентра - Валентин Семенович рассказал мне о том страшном дне:

- Об аварии в Чернобыле я узнал утром 27 апреля. Нет, не из официального сообщения. В этот день мы устроили с первым секретарем ярмарку в районе. Ну, и утром шли туда. Вдруг видим - колонна машин движется в сторону Полесского Киевской области. Черная "Волга". "Волга" остановилась. Вышел Колбасенко (начальник областного автомобильного управления. - А. Я.) и говорит, что на Чернобыльской АЭС случилась серьезная авария...

Что за авария и насколько она серьезная, никто не сказал, не сообщил. Поэтому ярмарку в тот роковой день провели в Народичах на славу. Со всех сел района свезли в центр продукцию - сало, мясо, огурцы, помидоры, капусту, молоко, творог, масло, различные овощи, грибы - в общем, все, чем богат наш полесский стол времен развитого социализма. А между тем, по данным начальника гражданской обороны района И. П. Макаренко, 27 апреля 1986 года в 16.00 в Народичах было зарегистрировано 3 рентгена в час. На следующий день, 28 апреля, в 9.00 утра - 0,6 рентгена. (Эти рентгены прожигали, просвечивали каждого, всех и вся своими беспощадными лучами.)

Когда мы проезжали через село Ноздрище, в самом его конце Валентин Семенович показал рукой направо:

- Вот здесь упало самое грязное радиоактивное пятно во всем районе - 160 кюри на квадратный километр.

Я посмотрела туда, куда показывал Валентин Семенович. Там простирался до самого горизонта великолепный изумрудный луг. Именно он-то и был засыпан цезием-137. На лугу беспечно паслись буренки, лениво пощипывая радиоактивную траву. Впереди, метров в 200-300 начиналось колючее ограждение - Новое Шарне. Машина наша остановилась. Правда, перед этим председатель предупредил: может, не стоит выходить. Странно. Я подумала: люди здесь, рядом, живут, а мне говорят, что не стоит даже выходить. Мы вышли.

Рядом с воротами, закрытыми на увесистый замок, со знаками "Въезд запрещен", стоит деревянная будка. Через окно видны телефоны, стол, стулья. Из будки вышел милиционер. Я попросила его, чтобы пропустил нас через ворота, по ту сторону проволоки. Ворота открылись, и мы въехали в зону. Унылый осенний сад возле крайней хаты роняет в буйные травы никому не нужные радиоактивные плоды. Ветки согнулись под их немыслимой, кажется, какой-то особой тяжестью. Отгорают возле заколоченных хат последние чернобривцы и хризантемы. Одичавшие, они выросли едва ли не вровень с окнами. На окнах видны кое-где засохшие вазоны. Во дворе одного из домов развевается на ветру какая-то белая тряпка, на сельском тыне висят трехлитровые, омытые дождями и снегами, банки и гла-дышки. Никому не нужны. "Котов и собак отстреляли в селе на третий день после выселения",- сказал председатель.

Село это - памятник. Памятник Чернобылю. Преступный памятник. Дорогой, слишком дорогой ценой пришлось его оплатить жившим в этом селе крестьянам.

А рядом, по эту сторону проволоки,- Ноздрище. Неподалеку недавно построен новый детский сад. Всем приезжим его демонстрируют с гордостью. От детсада до самого радиоактивного луга - рукой подать.

По дороге обратно, в Народичи, председатель рассказывал о том, как выселялись деревни:
- Все четыре села я эвакуировал сам. Честно скажу: мне было не по себе от всего того, что я увидел при этом и услышал. Помню, одну бабку закрыли соседи по ее же просьбе в хате. Она ни за что не хотела уезжать. Но мы не могли ее оставить в этом аду. Мы ее нашли и забрали с собой.
Первое село, которое мы эвакуировали, Долгий Лес. Это был ясный, солнечный день. Мы прибыли в него в шесть утра, чтобы успеть, пока селяне выведут скот на пастбища... 27 мая эвакуировали Новое Шарне. Все делали спешно. Мы сами думали и людям говорили, что это временно, на несколько недель. Мы ходили из хаты в хату, успокаивали людей. Но все были очень взвинчены, нервные. Женщины голосили, покидая свои подворья. Как будто навсегда.

Оказалось, да, навсегда. Навечно. Говорят, кто не пережил этого, тот не поймет. Полещуки с деда-прадеда, тысячелетиями они жили здесь, на берегах чистейших и красивейших рек Украины - Уж, Жерев, Норынь, Руден-ка. Что ни дом - произведение искусства. Резные наличники снаружи. Тканые ковры да вышитые рушники крестом и гладью внутри. Тысячелетиями на этой древней земле пахали, сеяли, убирали. Здесь практически не было никакой промышленности. Воздух чист и прозрачен. Леса первозданно красивы и богаты на грибы, ягоды, дичь. И все это так бездарно, безответственно и беспредельно уничтожено. Смирится ли с этим когда-нибудь человек?

У себя в кабинете председатель райисполкома, открыв сейф, положил передо мной карту радиационного загрязнения всего района. Почти вся она была, как израненный человек, окрашена в цвет крови. Только кое-где по краям зеленела. На ней не было практически живого места. Я быстро выписала в блокнот уровни радиозагрязнения. На карте сбоку было обозначено: предельно допустимая норма суммарного биологического эквивалента на квадратный километр - 40 кюри, нижний предел - 15. Так вот, уже позже выяснилось, что в иных местах этот запредел доходил до 200 кюри и больше. Я увидела, что новые дома для переселенцев построили в восьми других селах, здесь же, рядом, половина из которых была занесена в ... число деревень жесткого радиационного контроля. Причем и сам райцентр, возле которого возвели новый поселок Мирный, и село Малые Клещи попали, как оказалось, в эти "черные" списки сразу после аварии. И сразу же, зная об этом, здесь, у разоренных гнезд, начали строить новые коттеджи, бани, дороги, детские сады, водопроводы. Из огня да в полымя. Ко времени моего расследования в новое строительство, в основном в жесткой зоне, уже было вложено 105 миллионов рублей. И, похоже, никто не собирался останавливаться. Строительство форсировали, торопили. Каждый четверг заместитель председателя Житомирского облисполкома Георгий Готовчиц проводил в Народичах летучку. Там, за закрытыми дверями, и решалась фактически судьба и жизнь несчастных, обманутых людей. Зачем? Зачем там нужно было строить? Неужели не нашлось в области, в республике "чистого" места для "хватанувших" радиации людей, почти месяц настрадавшихся у стен Чернобыля? Трудно, невозможно найти этому разумное объяснение.

То, что услышала тогда в Народичской детской больнице и поликлинике, потрясло еще больше. Свидетельствуют медики. Октябрь 1987 года.

Любовь Голенко, заведующая детским отделением Народичской райбольницы:
"Определенную дозу радиоактивного йода мы проглотили точно. По моему мнению, процентов на 60 заболеваний щитовидки увеличилось. Особо тяжелые случаи идут у нас под грифом "Г" и "Д". Этих детей взял на себя Киев.
Полностью ли безопасна зона для здоровья детей? Этого я не могу сказать. Приезжие специалисты отвечают так: будет видно через 3-5 лет".

Леонид Ищенко, главный врач Народичской районной больницы:
"Мы не раз обследовали всех детей района. Щитовидка увеличена у 80 процентов детей. А норма - из ста процентов - десять. Ранее у нас было с увеличенной железой, ну, 10-15 процентов. Мы связываем это именно с аварией, а не с чем-либо другим".

Александр Сачко, заведующий Народичской районной поликлиникой:
"Меня никто не убедит в том, что со здоровьем наших детей все в порядке и что если и есть увеличение щитовидки, то это никак не связано с аварией. Не надо делать вид, что все хорошо. Недавно я просмотрел все детские анализы за неделю. В 180 случаях из 500 - изменения крови".
Знают ли об этом в Житомире, Киеве, Министерстве здравоохранения республики? - спросила я.

"Знают,- ответили медики,- к нам приезжает много различных специалистов, берут кровь на анализы, правда, потом не всегда присылают результаты. Нас уверяют, что все мы больны радиофобией, что со здоровьем наших детей все в порядке, не стоит беспокоиться".

Мне вручили результаты обследования детей и взрослых района на наличие в организме цезия-137. Две небольшие, но обжигающие руки и сознание справки. Из них следовало, что все пять тысяч детей района облучены радиоактивным йодом-131. 115 детей "засекречены" - со степенью риска таких заболеваний щитовидной железы, как опухоли, зоб, усиление или понижение ее деятельности, что может привести к умственной отсталости и другим тяжким последствиям.

С этой убийственной информацией я вернулась в Житомир. На следующий день пошла в областной отдел здравоохранения за объяснениями. Очень долго меня отправляли от одного специалиста к другому. Никто ничего вразумительного сказать не мог. Или скорее всего просто не хотел. Вероятно, боялись. Здесь мне стало окончательно ясно, что информация о подлинном состоянии дел в пораженных районах кем-то засекречена. Давно и надежно. И хотя удалось поговорить с заведующим сектором охраны детства и материнства облздравотдела Виктором Шатило, его слова еще больше убедили меня в этом: "Заболеваний в связи с радиацией не выявлено. Когда мы сравниваем показатели за предыдущие четыре года, роста нет. Дело в том, что увеличение печени объясняется другими дополнительными критериями... Отклонений функций щитовидной железы не обнаружено. Компетентные люди в один голос утверждают, что никаких последствий быть не может".

Вот так. Не обнаружено. Не выявлено. Не оказалось. Не может быть. В общем, здоровью детей ничто не угрожает...

Обо всем увиденном и услышанном я написала материал. Но опубликовать его в своей газете так и не смогла. Вопрос о том, что "ее (т. е. меня.- А. Я.) видели в селах Народичского района", возник на редакционном партийном собрании (кстати, я была в редакции партийной газеты единственным непартийным журналистом). В пожарном порядке в район был отправлен другой корреспондент - Владимир Базельчук. Он-то и написал нужный материал о переселенцах, его-то и опубликовали немедленно. Мой коллега ничего лучшего, кроме как укорять этих несчастных людей, не придумал. Лейтмотив огромной, на полполосы, статьи был таким: им новые дома построили, а они еще и жалуются!
После этого мне ничего не оставалось, как отвезти свою статью в центральные издания. В одном из них она уже была почти подготовлена к печати. Но мне честно сказали: не выйдет, потому что эта тема засекречена. А на дворе, между прочим, стоял уже январь 1988 года.
В один из дней позвонил собственный корреспондент газеты "Правда" из Киева Семен Одинец, и у нас состоялся такой диалог:

"Меня просил Владимир Губарев передать Вам, что Ваш материал не выйдет.
- Почему?
- Потому что один такой другого автора уже подготовлен к печати".

Но как тщательно я ни просматривала ежедневно "Правду", ни такого, ни подобного материала в ней я не обнаружила. Вероятно, писать пьесы на тему саркофага куда как безопаснее, чем рискнуть опубликовать статью, которая оказалась не ко двору. Статью, публикация которой тогда, в конце 1987-го - начале 1988-го, могла бы помочь остановить безумие все новых и новых строек в радиоактивных районах, сохранить выселенным людям здоровье. Кто же ответит за это? Владимир Губарев, на имя которого я отправила свой многострадальный текст с просьбой о публикации во имя спасения тысяч людей из радиоактивного ада, даже не удостоил меня письменным ответом. Но, может, так сподручнее, через третье лицо, устно, не оставляя никаких письменных свидетельств?

Впрочем, не только Владимир Губарев. Не успокоившись, я поехала в журнал "Огонек". К главному редактору Виталию Коротичу попасть не удалось. Меня направили в отдел публицистики, к его заведующему Панченко. Им оказался пожилой, нервный человек. У него в кабинете все время, почти непрерывно, звонил телефон. Но Алексей Григорьевич трубку не брал. Или если брал, то тут же клал ее снова на рычаг. Прочитав мой материал, он пообещал, что будут печатать.

Заведующий отделом публицистики Алексей Григорьевич Панченко меня обманул. Сколько раз я звонила ему из Житомира, писала письма. Наконец, поехала сама. Решила: во что бы то ни стало попаду лично к редактору "Огонька" Виталию Коротичу. Как-никак, а он тоже с Украины, из Киева. Не может он не понимать, насколько это важно.

Редактора "Огонька" я поймала в коридоре. И тут же, в фойе, мы с ним побеседовали. Вспомнили Украину. Там как раз республиканские газеты развернули антикоротичскую кампанию. Ему это было интересно. Правда, самих газет у меня не было. Мне было интересно совсем другое: будет ли опубликован и когда мой материал о Народичах. Виталий Коротич пообещал: да, я знаю, у Панченко есть этот материал, пусть готовит его к печати.

И Панченко снова мне обещал. И снова я звонила ему из Житомира. Уже не затем, чтобы печатать материал, а затем, чтобы хотя бы его забрать. В последний раз, когда я приехала в "Огонек", Панченко долго при мне рылся во всех своих столах, но статью мою так и не нашел. Между делом сообщил, что публиковать ее нельзя, так как "там был Долгих, и ничего такого", как в моей статье, после его посещения Чернобыля в печати не было. Затем Алексей Григорьевич сообщил мне, что знает нашего первого секретаря Василия Кавуна. Он писал о нем очерк еще тогда, оказывается, когда работал в "Правде". После этих слов я поняла, что мой материал "пропал" в "Огоньке" навсегда.

На свое последнее письмо в адрес редколлегии журнала я не получила никакого ответа. Впрочем, другого я уже и не ждала. Вместо моей статьи в "Огоньке" у нас в "Радянськой Житомирщине" появился вдруг материал моего заведующего отделом - из Народичского района. Почти в том же духе, что и прежде. О! Они умеют работать!

После этого я решила атаковать "Литературную газету". Но и здесь, кроме обещаний, так ничего и не сделали. Мы оказались никому не нужны со своим Чернобылем. И наши дети тоже.

В один из своих приездов в Москву, в отчаянии от полного бессилия что-либо изменить, я пошла на центральный почтамт и отправила еще одно заказное письмо с рукописью в адрес известного поэта. Ответа я не получила. Когда в 1989 году я приехала в город, где он баллотировался,- для поддержки, ведь выборы у меня к тому времени уже прошли и я получила короткую передышку,- после его победы я спросила, почему он мне даже не ответил. Поэт сказал, что он не получал мое письмо. "Хотя, впрочем,- заметил он,- если ты посылала на московский адрес, то оно могло и затеряться, я ведь живу почти все время на даче, в Переделкине. В Москву, на квартиру, заезжаю только для того, чтобы взять почту..."
Итак, будем считать, что на этот раз мой крик о помощи затерялся среди московских квартир и подмосковных дач. Виновата почта. Министр связи.

Глава 4. Политическая война в Житомире

Эту главу я решила вставить в свою документальную повесть о Чернобыле потому, что поняла: без нее, без объяснения того, что же происходило в моей жизни дальше, после неудачных многочисленных попыток предать гласности то, что происходило с нами в пораженной зоне, мой рассказ будет неполным, односторонним. По мере того как все мы узнавали из различных неофициальных источников истинное положение дел в зоне, за ней и далее, экология Чернобыля все больше превращалась в политику. Не имея возможности напечатать все то, что увидела на севере области, я размножила свою статью и раздала своим приятелям. Они читали и передавали дальше.

К тому времени - тоже хочу пояснить - мне удалось в центральных газетах "Известия" и "Правда" выступить с двумя критическими публикациями о зажиме гласности в местной печати, о давлении обкома партии коммунистов на газету, о стиле и методах руководства ею. Напомню, это было начало перестройки. Люди, десятилетиями прятавшие далеко и глубоко свои сокровенные чувства и мысли, люди, превратившиеся за годы диктатуры одной партии в послушных рабов, прочитав эти статьи, стали моими горячими сторонниками. Когда вышла первая статья в "Известиях" под названием "Исповедь провинциального журналиста", в моем редакционном кабинете несколько дней в буквальном смысле слова не умолкал телефон. Некоторые женщины, особо чувствительные, плакали от радости прямо в телефонную трубку. Многие назвали этот день в провинциальном городке Житомире днем освобождения. Мои соотечественники реально почувствовали, что свобода возможна. Что правда есть. Что добро не может быть побеждено злом.

Конечно, это было восприятием подавляющего большинства житомирян. Но были и недовольные. В основном - партийная коррумпированная верхушка обкома партии, продажная номенклатура, бездарно оболванивавшая народ десятилетиями. Они ринулись в бой на защиту своего спецкорыта, почувствовав в этой единственной за многие годы их царствования статье провинциального журналиста угрозу своим устоям.

По команде свыше почти все мои коллеги, оправившись после первого шока, заклеймили меня позором. Партийное собрание, на котором обсуждалась эта статья в присутствии второго секретаря обкома Компартии Украины Василия Кобылянского, длилось почти шесть часов. Оно превратилось, по сути, в слушание моего персонального дела, хотя я и не была членом партии. В зале не нашлось ни одного человека, который бы встал на мою защиту. Вероятно, их всех устраивала разрешенная гласность от сих и до сих. Ведь все они - с партийными билетами в кармане. И все они - заложники собственной несвободы. По разным причинам. И не последняя, вероятно, обыкновенная обывательская зависть к тому, кто, по Достоевскому, не "тварь дрожащая".

Тогда 19 журналистов газеты "Радянська Житомирщи-на" направили письмо против меня в ЦК КПСС, и не кому-нибудь, а лично Егору Кузьмичу Лигачеву. Хотя идеологией тогда у нас в ЦК "заведовал" Александр Николаевич Яковлев. Вероятно, взгляды Яковлева не устраивали моих многочисленных оппонентов. Они искали в ЦК себе подобных. Именно там и именно в Москве. Вероятно, по привычке уповая на то, что немедленно поступит инструкция сверху и...

Но "и" так и не произошло. Хотя работать мне стало просто невозможно. Бесконечные придирки заставили меня перейти на полставки, мотивируя тем, что у меня ребенок до восьми лет. Еженедельно я работала только три дня.

Больше выдержать в редакции было невозможно. Торжествующая серость пропитала собой все поры в кабинетах. Удушая все, выплескивалась на страницы газеты.

Рабочие завода "Автозапчасть" направили в обком письмо с требованием о встрече со мной. Их интересовала моя позиция по различным вопросам, факты злоупотреблений высокопоставленными местными партийными функционерами в распределении жилья в городе, засекреченные данные о последствиях Чернобыльской катастрофы, которые к тому времени уже многие прочли в моей распространенной рукописи. Но меня к рабочим не допустили. Трижды на заводе назначалось собрание для встречи с неугодным журналистом, и трижды туда направляли всех, только не меня. Я же оставить самовольно редакцию в рабочее время не могла. Меня бы тут же уволили за прогул. К рабочим, умиротворять их, ходили второй секретарь обкома партии Василий Кобылянский, заместитель редактора газеты Станислав Ткач, секретарь райкома партии Николай Галуижо. Один раз, когда туда объяснить рабочим, почему я не могу с ними встретиться, пошел мой, такой же опальный коллега, журналист Яков Зайко, из агентства "Новости Житомирщины", директор предприятия во главе с несколькими активистами захлопнул у него перед носом дверь заводского клуба.

Страсти не утихали. Приближались выборы народных депутатов СССР. Это была первая более-менее свободная предвыборная кампания за все годы советской власти. Все то, что было раньше, было ложью и беззастенчивой имитацией всенародных бурных аплодисментов партийной номенклатуре. Но вот несколько трудовых коллективов - предприятия и вузы - выдвинули меня своим кандидатом. Вначале я не думала баллотироваться. Я журналист прежде всего. И более всего. Мое дело, думала я, писать статьи, а не законы. Но вскоре мне пришлось изменить свои намерения. Партийный аппарат, узнав о поддержке трудовых коллективов города, развернул мощную антиярошинскую кампанию. Опыта им не занимать. Тут впору своим делиться, как ошельмовать' и оболгать неугодного режиму человека.

Случилось так, что два больших рабочих коллектива - заводы станков-автоматов и "Промавтоматика" - назначили мое выдвижение на один и тот же день и один и тот же час - после первой смены. В редакционное окно я видела, как две "команды" моих коллег усаживались в черные "Волги". Я поняла, что они направляются на предприятия, 1 де через некоторое время должны были начаться собрания по выдвижению кандидатов в народные депутаты СССР. Я же не могла быть одновременно в двух коллективах, поэтому решила пойти на завод "Промавтоматика". Именно отсюда ко мне накануне приходил рабочий Леонид Борец-кий, чтобы узнать, кто же я такая, за что борюсь и какие принципы исповедую. Надо сказать, что когда он пришел, то я увидела, что он чем-то сильно расстроен, в его выражении лица сквозило ко мне какое-то недоверие. Оказалось, что перед этим он ходил в редакцию газеты "Радянська Житомирщина", где ему выложили весь скрупулезно собранный на меня "компромат". Этим-то и был озабочен Леонид Владиславович. Ведь если бы все то, что рассказали ему в редакции, было правда, то меня скорее всего не в кандидаты в депутаты надо было выбирать, а сажать за решетку. Но вот мы начали разговаривать. Я показала ему документы о злоупотреблениях должностных лиц (ведь говорилось и писалось в газете именем бюро обкома партии, что все это моя выдумка и никаких злоупотреблений нет). В конце концов рабочий понял, что к чему, понял, кого и что защищает газета.

Когда я приехала на "Промавтоматику", там уже ожидал меня не только полный людей зал - люди не только сидели, но и стояли в проходах, толпились в дверях и в коридоре. Я увидела там все те же знакомые, озлобленные, ненавидящие меня лица журналистов из моей газеты - Галины Прониной, Михаила Пьеха, Людмилы Натыкач, Ивана Гоцалюка.

Главной ударной силой в этой спецкоманде оказалась Галина Пронина, заведующая отделом советского строительства в газете "Радянська Житомирщина". Маленькая, кругленькая, как всегда, ярко накрашенная, с такими же крашеными волосами и пухленькими пальчиками рук, унизанными четырьмя золотыми перстнями, Галина Васильевна встала за трибуну и выступила с горячей обвинительной речью в мой адрес. Меня обвиняли в нечестности и даже в том, что я не хожу на партийные собрания. Но договорить до конца свой спич ей так и не удалось. Неожиданно встал в зале рабочий, назвался Владимиром Мангеймом и сказал примерно следующее: "Кто такая Ярошинская, мы знаем по ее публикациям в центральной печати в защиту таких, как мы, а кто такая Вы, мы не знаем, хотя Вы тоже работаете журналистом, мы не помним ни Вас, ни Ваших статей. Мы Вас не знаем и знать не хотим!" И сел. Его слова были встречены в зале громом аплодисментов. Галина Васильевна стоически переносила все это.

Потом у нее спросили доказательства моей нечестности и кучи других пороков, о которых она сообщила рабочим. Ничего конкретного и доказательного Галина Васильевна в ответ сказать не могла. В зале начался шум. Она хотела уйти с трибуны, но не тут-то было. Рабочие ей этого не позволили. Они продолжали и продолжали ее спрашивать. Я сидела с организаторами этого собрания на сцене, за столом. Трибуна - рядом. Я опасалась, что Галина Васильевна не выдержит, не дай Бог ей станет плохо. Ведь я-то знала, что не так давно она перенесла инсульт, была четыре месяца на больничном. Мне было видно, как дрожат у нее руки на трибуне, передавая эту дрожь в ноги. Мне стало ее жаль.

Автор: 
Алла Ярошинская

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступные HTML теги: <a> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img> <h3> <b> <i> <u>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Символы на картинке
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.