Обзор сайта


Партнеры проекта
Торговый портал TATET.ua
Платформа магазинов TATET.net
Мир путешествий с way2way

Опрос

Нужно ли удалить граффити в Припяти?:

Григорий Медведев. Энергоблок

После Чернобыля нет нужды разъяснять читателям, сколь остра и злободневна сегодня проблема: "Человек и АЭС", "АЭС и окружающая среда".
Повесть "Энергоблок" об этом. В центре ее -- начальник отдела радиационной безопасности В. И. Палин, всю жизнь отдавший атомной энергетике. Центральное событие повести -- пуск атомной станции в тот момент, когда АЭС не готова к пуску; и расплата за торопливость -- радиоактивное заражение водоемов, окружающего пространства и помещений самой станции.

Повесть "Энергоблок" -- произведение художественное. Из этого следует, что события и персонажи повести вымышленные. Вымышлены также названия рек и озер, сел и деревень. Однако все они имеют свои прототипы. События,изображенные в повести, -- экстремальные, и у читателя может возникнуть вопрос: случалось ли на реальных АЭС нечто похожее? Отвечу прямо: случалось, может случиться. Право утверждать так дает мне опыт многолетней работы на строительстве, монтаже и эксплуатации АЭС. Задача, однако, заключается в том, чтобы события, описанные в повести, никогда больше не повторились.
Вместе с тем следует сказать, что вопрос о безопасности атомной энергетики, о степени риска использования атомной энергетики остается напряженным и злободневным.
События на Чернобыльской АЭС еще более заострили эту проблему.
И повесть "Энергоблок", написанная в 1979 году, фактически предвосхитила Чернобыль, многое, что произошло на Чернобыльской земле, предсказано повестью. К сожалению, повесть не была напечатана своевременно.
Сегодня атомная энергетика развивается полным ходом. Сегодня мы уже знаем, что аварии на АЭС не могут являться частным делом лишь атомных ведомств, ибо затрагивают интересы многих тысяч людей. Мирный атом не так безобиден, как это внушали людям в течение трех с половиной десятилетий до Чернобыля. И каждый мыслящий человек вправе знать суровую правду о деятельности одной из самых проблемных отраслей отечественной энергетики.

1

Начальник отдела радиационной безопасности Владимир Иванович Палин стоял у окна своего новенького кабинета. Свежо еще пахло краской, пластиком, новой полированной мебелью. За окном была промплощадка, "свинорой", как говорят строители. Навалы темно-желтой, с примесью чернозема или торфа супеси, уже застарелой, прибитой первыми весенними дождями. Из земли торчали обломки досок, заляпанные штукатуркой и бетоном, скрюченные куски арматуры, мотки проволоки, покореженные бульдозерами ржавые стальные балки и рельсы, обломки рифленого серого шифера... Все это было похоже на поле только что затихшего сражения. И здесь, на этой измученной машинами глинистой земле действительно на протяжении последних шести лет шла тяжелая работа многих тысяч людей. И вот результат этой работы... Палин посмотрел направо. Там, за углом здания, круто вздымался огромным черным кубом реакторный блок сверхмощной атомной электростанции.

Собственно, в окно он смотрел не на всю эту разметавшуюся перед ним обширную и неорганизованную еще территорию промплощадки. Его интересовали пересекшая весь этот "свинорой" сравнительно неглубокая траншея со свежими отвалами грунта и черная линия толстого трубопровода на дне ее. Спирально обернутый пропитанной битумом блестящей лентой, трубопровод искрился под солнцем. Палин снова посмотрел вправо, на стену реакторного блока, и увидел, что глазурь кабанчика, которым облицована стена, как-то зловеще поблескивает, отражая голубизну неба и свет разыгравшегося, очень ясного и радостного дня. Он проследил взглядом черный трубопровод и траншею до того места, где они обрывались у морского берега. Дальше, насколько хватало глаз, -- синее, в мелких, похожих издалека на крупную рыбью чешую волнах, у берега четкое, а в удалении тающее в белесой дымке море. В каждой его волне-чешуйке отражались небо и солнце. -- Решили все-таки... -- тихо проговорил Палин, и на лице его появилась какая-то странная и переменчивая улыбка. Нетерпение заполняло его. Он дернул и открыл гибкую створку окна. В комнату пахнуло запахом сырой земли и моря. Палин повернул голову, увидел в стекле свое отражение и не узнал себя. Широкоскулое, с холодноватой улыбкой, лицо его казалось чужим. Да-да... Это не он, это другой человек. Другой, новый человек... Он всматривался в свое отражение, как в чужого человека, строго, испытующе, словно пытался понять, сможет ли этот другой, новый человек выдержать предстоящую борьбу... -- Да-а... -- тягуче произнес он и машинально провел рукой по голове сверху вниз. Зачесанный влево чуб сдвинулся на лоб. Лицо стало моложе и менее серьезным. Серые глаза просветлели.

От природы здоровый и крепкий, с открытым русским лицом, он был выше среднего роста, широк в плечах. Из-под воротника пиджака сзади упруго выпирали густые светло-русые волосы и, встречаясь с потоком волос с затылка, образовывали над воротником острую извилистую горизонтальную волну. Думая о происходящем, Палин ощущал в груди нарастающее и все более саднящее чувство горечи и тревоги. События, по его мнению, развивались нежелательным образом. Недавно только завершена горячая обкатка технологического оборудования реакторного и турбинного блоков. Завершена с горем пополам, с многочисленными недоделками и замечаниями. И, несмотря на это, директор и главный инженер приняли решение о выходе на нейтронную мощность с последующим разогревом атомного реактора, продувкой паропроводов и началом комплексного опробования оборудования электростанции. Этому решению предшествовали эксперименты по уточнению нейтронно-физических характеристик активной зоны (физический пуск). Акт рабочей комиссии был подписан без его участия. Разрешение на проведение первого этапа энергопуска Палин также не поддержал. Более того, как начальник отдела радиационной безопасности он обратил внимание администрации, что основная, по его, Палина, мнению, часть атомной электростанции -- блок спецхимводоочисток -- не готов по монтажу и не обкатан. Все сбросы радиоактивных вод, образующихся при эксплуатации реактора, в нынешних условиях придется либо скапливать на низовых отметках, затапливая помещения, либо сбрасывать в море. С последним Палин категорически не согласен. Первое -- недопустимо, антисанитарно и не предусмотрено проектными решениями... Оставался один, по мнению Палина, выход -- форсировать пуск блока спецводоочисток, после чего осуществлять выход на мощность... Но его не захотели понять. Ему напомнили о "Нормах радиационной безопасности", где было недвусмысленно сказано, что в открытые водоемы допускается сброс вод с активностью до десяти в минус девятой степени кюри на литр и все. (Для питья идет вода с активностью десять в минус одиннадцатой степени кюри на литр.) -- Мы не можем ждать, -- сказал тогда директор довольно грубо, -- пока начальник подчиненной мне радиационной службы разрешит пуск атомной электростанции, в энергии которой позарез нуждается страна! -- И тем не менее -- я протестую! -- ответил Палин. -- Протестуете?!.. Тогда заткните нам глотку законом! -- Еще есть совесть. -- Совесть?! Ишь какой!.. Можно подумать, у него одного только совесть... -- Глаза директора налились кровью. Морщинистый лоб побагровел, на висках вздулись жилы. -- Да, совесть... -- повторил теперь Палин тихо, будто продолжая полемику и с раздражением глядя на трубу, по которой без его согласующей подписи решили сбрасывать радиоактивные воды в море. Во всей фигуре его сквозила сосредоточенная напряженность. Он барабанил длинными суховатыми пальцами по холодной крашенной белилами асбоплите подоконника и пытался осмыслить, понять не столько, быть может, происходящее на электростанции, сколько в себе самом.

Откуда это? Почему вдруг так неожиданно взорвалось все в нем против этого узаконенного беззакония?.. Что это -- прозрение, упрямство, проступившее с возрастом, или качественный скачок, подготовленный всей его предшествующей работой в атомной отрасли?.. Он повернулся спиной к окну, внимательно, но с брезгливым чувством осмотрел свой новенький, только принятый у строителей, необжитый еще кабинет. Вспомнил вертлявого, шутовской внешности заместителя директора по общим вопросам, который ходил по рабочим комнатам и напрашивался на комплименты. -- Ты посмотри, какой я тебе колер подобрал! А? Отец родной?! Люстра в вафельку, стены в пупырышку, тон мебели -- к раздумьям!. Твори, выдумывай, пробуй!.. Ну как? Отец родной?. Не гневи бога! Стулья мягкие, бордо! У министра таких нет. Ей-бо! Сам видел. Ну как, доволен? -- Доволен, -- ответил Палин, подводя замдиректора к окну и кивая на "свинорой" снаружи. -- Там когда наведешь порядочек, чтоб в мелкую пупырышку? Зло зыркнув на Палина, заместитель директора мигом выметнулся из кабинета. "Все чистенько, все новенько..." -- с раздражением подумал Палин и ощутил нечто, похожее на чувство стыда. Перед кем и чем, до конца не сознавал еще.

Может быть, перед этим морем, синеющим вдали, которому угрожает радиация, или перед тем давним, что глубоко сокрыто в душе и теперь просится на суд людей. Он быстро прошел к шкафу, надел пальто, кепку и вышел из здания. В лицо ему дунул апрельский ветер, наполненный запахами сырой, высыхающей земли, камня, ржавого железа, дымка битума, разогреваемого в огромном черном котле. В костер под котлом женщина в измазанном растворами комбинезоне и желтой каске подкладывала обломки досок. Ветер часто менял направление, и тогда рабочий, по-особенному деловой запах стройки сменялся густым, влажным и бодрящим дыханием моря. Палин с удовольствием и глубоко вдохнул в себя воздух, улыбнулся солнцу, небу, женщине, которая мельком глянула на него, услышав стук закрывшейся двери, далекому, искрящемуся золотом морскому горизонту.

Ступеньки и асфальтовую дорожку еще не соорудили, и Палин спрыгнул с порога на влажный песок. Подойдя к траншее, заглянул в нее и медленно, заложив руки за спину, щурясь от весеннего солнца, побрел вдоль траншеи к берегу. На огромном, вздыбленном буграми просторе промплощадки лежали причудливые, изломанные на неровностях земли тени... Он шел, оставляя после себя на рыхлой, влажноватой еще земле четкие рифленые следы. Грунт кое-где обвалился в траншею и засыпал трубу. Палин с досадой подумал, что в этих местах нельзя будет промерить активность сбросов. Саднящее чувство не проходило. "Это не просто подло..." -- размышлял он, продолжая идти, чувствуя, как мягко и нежно принимает его ноги земля, уже не мокрая, но еще и не высохшая. Видел, как на взгорках отвалов она прогрелась солнцем и слегка парила. Вспомнил вдруг иную землю, черную и жирную, вот так же набиравшую тепло, но только для великой пользы, для зерна, которое вскоре должно будет лечь в нее, для жизни... Вспомнил родные края, степную свою деревню, которую покинул двадцать восемь лет назад, уезжая на учебу в город.

Сердце наполнилось тоскою... Он не заметил, как добрел до кромки прибоя. Волны были небольшие, они шли на берег сплошной, чуть пенящейся полосой и, наползая на песок, издавали звук, похожий на вздох: -- У-ух-х!.. У-ух-х!.. У-yx-x!.. "Ишь, как тяжко вздыхает..." -- подумал Палин о море, как о живом существе. И снова вспомнил о земле, той далекой и родной с детства, когда весной, поначалу с отцом, уезжал в степь и слышал, как тот говорил с пашней будто с человеком: -- Дыши, родимушка, грейся... Скоро уж... Смачно черная вблизи, земля была покрыта вплоть до горизонта белесоватой, все более густеющей в отдалении дымкой. Память упрямо проявляла картины и запахи той далекой поры. Палин видел перед собою исхлестанную колеями, неподсохшую еще полевую дорогу, свежий горячий навоз на ней. Ощущал запах его, смешанный с терпким духом прогревающегося и дымящегося рядом с дорогой вспаханного поля. Над огромными комьями и отвалами, лоснящимися под плугом и пронизанными желтой прошлогодней стерней, струились потоки прогретого и вздрагивающего воздуха... Палин ложился на пашню, прижимался щекой к блестящему, очень теплому и чуть еще липкому комку чернозема, закрывал глаза и жадно вдыхал в себя теплый сырой запах впитывающей солнце земли... Но ведь он ушел тогда и не вернулся... Палин поежился от внезапного озноба. Встряхнул головой, будто освобождаясь от воспоминаний.

Море близко, почти у ног его, хорошо просвечивалось. Волна, напоенная солнцем, была изумрудно-прозрачной, и порою казалось, что это изнутри, из самой волны, исходят свет, тепло и сияние весеннего дня. Во всей картине просыпающейся природы на этом заброшенном пустынном берегу, выбранном людьми для того, чтобы построить здесь атомный гигант, Палин вдруг увидел и почувствовал всем сердцем столько раскрытости и доверия, и радостной непосредственности, что и сам испытал теплое чувство ответного порыва и признательности. Он ощутил, как солнце пригрело спину, расстегнул пальто, быстро пошел вдоль берега, по самой кромке волны. Легкий ветер дул ему с моря в левую щеку, Палин чувствовал его упругое дыхание, прохладное, но не холодящее, влажное, солоноватое, несущее запах водорослей и рыбы. Мышцы всего тела налились упругой и радостной силой.

Но стоп... Он уже где-то видел эти блещущие чешуйки волн. Очень знакомо... Прошлое всплывало в памяти мрачным черно-белым изображением. Озеро Ильяш? Тихое?.. Целая система рек и озер. Речка Соуши. Того же названия деревня. Нет, много деревень... Порошино, Марьино, Кольцевичи... Еще!.. Радиоактивность или -- минус четвертая степень кюри на литр! Рыба, люди, одежда. Все-все... Круг замкнулся. Но об этом так просто не скажешь. С тех давних пор за семью ведомственными печатями... И ведь не хотелось вспоминать, не хотелось. Думал, все -- кануло в вечность, больше никогда не повторится, ч-черт... Выходит, возвращаются ветры на круги своя... Та же черная труба. И словно не было тех давних мучений и жертв... Палин, будто споткнувшись, остановился, вспомнил, зачем пришел сюда, быстро повернулся и двинул к тому месту, где черная труба, издалека похожая на жерло пушки, взлетела с последней береговой опоры над морем. Он приблизился и увидел, что к бетонному приямку, куда предполагался сброс радиоактивных вод, подвели от насосной станции технической воды вторую трубу, через которую поток в десять тысяч кубов в час будет разбавлять сбрасываемый радиоактивный дебаланс до совершенно неуловимых, как думалось некоторым, концентраций. "Та-ак... -- глядя на черное жерло и представляя воображаемую картину в ближайшие дни, Палин прикидывал: -- Горячая обкатка показала -- неорганизованные протечки за счет дефектов и непредвиденных разуплотнений оборудования достигают сотен кубов в час. Но здесь был чистый дистиллят, реактор подкритичен. А завтра..." Палин передернул плечами, глядя на черный сбросной трубопровод. Будь его воля, он бы немедленно разобрал его. Да! И сотни других по стране, через которые кто тайно, кто открыто сбрасывают вредные отходы в окружающую природу... -- Не допустить, помешать... -- одержимо, как заклинание, шептал он. -- Нельзя повторять Соуши, Ильяш, Марьино... Тогда делали бомбу... В прошлом это хоть как-то объяснимо, шли ощупью... Но сейчас... Тут уже не просто подлость. Кодла атомщиков гробит природу под прикрытием успокаивающих заверений академиков... "А сам я разве не часть этой природы, и мой разум не ее разум? Я-то чего бездействую?.." -- думал он, возвращаясь назад, к управлению. Теперь его взор упирался в огромные черно-белые кубы атомного гиганта. Левее -- мощный пристанционный узел, блок трансформаторов, издали похожих на вздутые желтые кули, завязанные по углам, от них линия электропередачи до подстанции, ершащейся сотнями опор, расчлененных тросами, штыри грозозащиты, и далее высоковольтная ЛЭП, идущая сначала вдоль моря, а потом круто вправо через степь в энергосистему.

Еще недавно Палин гордился этими творениями рук и ума человека, сумевшего докопаться до святых тайн микромира. Но ведь не для того же он проник в святая святых Природы, чтобы мстить ей за ее же щедрость -- настоящую и ту, будущую, которую она еще таит в себе для нас? Двадцать три года отдал он напряженной и опасной работе на атомных установках, накапливая опыт и знания, чтобы теперь, когда ему стукнуло сорок три, вдруг соединить все это с впечатляющей картиной тех давних радиоактивных рек, озер, рыбы, гибнущих сел и деревень... "Да, теперь я знаю все... От начала и до конца... И я не буду молчать... И должность моя, и совесть человека, который знает, с чем имеет дело... Я буду драться..." -- Думая так и испытывая вновь нахлынувшую волну возбуждения, он вошел к себе в кабинет, скинул пальто, кепку и быстро прошел к кабинету начальника производственно-технического отдела. "Труба началась отсюда.. -- подумал он, подойдя к двери кабинета с табличкой: "Начальник ПТО Харлов И. И.", и в этот миг его одолело сомнение: -- Ведь о сбросах уже говорено на оперативках, и не раз. Хотя... Ах, как давит на нас старое, привычное мышление... А чего стыдимся? Хорошего... Правильного..."

Палин вошел в кабинет и сел напротив Ильи Ильича. -- Ты что, Владимир Иванович? -- спросил Харлов, глянув на вошедшего, и поднял от бумаг большую черноволосую голову, чуть возвышавшуюся над столом, отчего казалось, будто сама эта голова в кресле и сидит. -- Ты что? -- повторил он, и черные прямые пряди с двух сторон съехали на виски, образовав на темени белый и ровный пробор. -- Слушай, Илья Ильич... -- Палин вновь ощутил неуверенность, в нем заговорил прежний, все "понимающий" и многое оправдывающий Палин. -- Неужто ты одобряешь сброс активных вод в залив?.. "Эх, не так, не так же надо все это!.. Не так!.." Илья Ильич слегка порозовел, взял своей очень маленькой, похожей на женскую, ручкой недокуренную сигарету с пепельницы, чиркнул спичкой. Пуская кольца дыма, мутноватыми черными глазами в упор посмотрел на Палина. -- Ты что, Володя, только народился? Не первый ведь и не последний раз... Сам знаешь... -- Харлов спрятал глаза и продолжал, уже не глядя на Палина, тоном суховатым, на за которым все же улавливалась некоторая озабоченность. -- Что нам говорят "Нормы радиационной безопасности"? Они говорят: "Разрешаю сброс в открытый водоем утечек с активностью десять в минус девятой степени кюри на литр..." Так? -- Так... -- сказал Палин, думая, как глубоко все это в них въелось...

Да, да! Эдакая странная, симптоматичная сегодня безответственность. Легковесное отношение и к жизни, и к деятельности своей, столь опасной во многом для окружающих. -- Но это ведь по короткоживущим изотопам, -- продолжил он, машинально разглядывая ровный, с синеватым оттенком пробор на харловской голове... -- В этом весь фокус... Пойми... Ты узаконил эту черную трубу, оформив ее актом рабочей комиссии как технологическую систему, разбавил короткоживущие изотопы десятью тысячами кубов той же морской воды... Все отлично! Но ведь есть две опасности. Первая -- возможны разуплотнения и пережог тепловыделяющих элементов, и тогда... в трубу полетят долгоживущие осколки... И... здесь ты разбавляй, не разбавляй... Второе... Ведь вы будете лить не десять в минус девятой... В ход пойдут сбросы с активностью десять в минус второй, десять в минус четвертой... А?.. -- Разбавим... В море уйдет не более десять в минус девятой, что и требует НРБ. А к моменту возможных разуплотнений будет готов блок спецводоочисток. -- Харлов улыбнулся. -- Ты бит, Володя, по всем козырям... -- Не по всем! Ядерная авария возможна и в период физпуска... Так что... Но тут еще одно зло, Илья... -- Палин смотрел на него и думал, что длительно культивируемые, сознательно допускаемые на протяжении многих лет нарушения стали нормой. Люди, даже высокой грамотности, свыклись с ними. Своя грязь -- не грязь... -- Мы возводим нашу, я не побоюсь сказать прямо, нашу преступную по отношению к природе деятельность, пользуясь всеобщей неосведомленностью в наших атомных тонкостях, в ранг привычный, законный. Ведь фактически мы обманываем Советскую власть... -- Ну, куда хватил! -- Харлов снова улыбнулся, на этот раз блекло.

Сигарета потухла. На лице его, поросшем на скулах нежным темным пушком, сквозила легкая озабоченность. "Холостой выстрел... -- подумал Палин, тем не менее отметив -- Что-то дошло..." -- И еще... -- сказал он, прощаясь: -- Запомни, что под решением о черной трубе я не подписывался... Хотел еще сказать: "А Марьино помнишь? Соуши? Тихое озеро?.. Но нет, Харлов там не был... Да и я-то сам случайно туда попал..." "Ладно... Увидим..." -- подумал Палин, закрывая за собою дверь. Посмотрел вдоль коридора туда, где находилась приемная главного инженера. Пятерней сдвинул русый чуб влево. Как-то вымученно улыбнулся. Широко раскрытые серые глаза горели нетерпением. Он решительно направился к приемной. Им владело такое чувство, что если он сейчас же, сию минуту, не выложит Главному все, что у него накипело, то не то что не успокоится, места себе не найдет... Да! Ему теперь все открылось. Ах, как ему все открылось! Вот же как все виденное и пережитое в жизни может внезапно поляризоваться, встать на свои законные места и заставить действовать. Не захочешь ведь, а будешь. Совесть не позволит иначе... Так думал Палин, подбадривая себя.

Острая волна волос над воротником сзади еще более вздыбилась. Он сгорбился от неожиданного озноба. На широком открытом лице и в глазах -- решимость. Секретарша с любопытством посмотрела на него. -- Владимир Иванович, -- сказала она. -- Что это вы сегодня такой?.. -- Глаза ее лукаво искрились. В приемной, кроме них, никого не было. "Какой это -- такой?.." -- Он смущенно улыбнулся. И вдруг представил себя со стороны эдаким чудаком с вытаращенными глазами. Конечно, даже секретарша заметила... "Да, да... Вполне законченный дурацкий вид... Ванька-дурак... Дон-Кихот из Ламанчи... -- бичевал он себя, пряча вновь подступающую неуверенность. -- А может, зря?.. Детский лепет?.. Акт рабочей комиссии подписан. Кто задержит пуск?.. Ты с ума сошел, Палин!.. -- Но тут же твердо сказал себе: -- Нет! Не зря! Не зря..." -- Алимов на месте? -- У себя... -- ласково ответила секретарша. Продолжая улыбаться только глазами, прошла к шкафу походкой гусыни, колыхая массивными бедрами. Палин вошел к Алимову, открыв две двери и миновав неширокий тамбур. Кабинет Главного -- четыре палинских. Метров пятьдесят пять. Во весь пол -- темно-зеленый палас, краплен-ный черным. На стенах -- технологическая схема в цвете на голубой батистовой кальке... "Смахивает на персидский ковер..." -- мелькнуло у Палина.

Огромные фото реакторного и турбинного залов, картограмма активной зоны атомного реактора, тоже на голубой кальке и в цвете, напоминающая раскладку под вышивку ришелье. Стол завален бумагами вразброс. Кажется, что Алимов сидит несколько выше положенного, словно у стула подставка. "Если это продуманно, то ловко... -- про себя отметил Палин, решительно проходя и садясь в кресло. -- Подчиненный сразу видит, с кем имеет дело..." -- Я тебя слушаю, Владимир Иванович, -- сказал Алимов и почти через весь стол наклонился к Палину, пожимая руку и непрерывно кивая малиновым лицом, полным подобострастия. Впечатление, будто нюхает воздух. Лицо у Алимова плоское, сильно пористое, лоб низкий и, кажется, вот-вот зарастет волосами. Стрижка бобриком у самых бровей. Равномерный серебряный проблеск. Палин в упор смотрел в глаза Алимову. В них вымученное выражение внимания, но какое-то застывшее, отрешенное. "Декорация... -- подумал Палин. -- Через такую шторку внутрь не заглянешь..." -- Станислав Павлович! -- Я тебя слушаю, слушаю... -- подбадривал Алимов. Голос глуховат. -- Я буду прямо... Без лирики... И ты, и я ведь работали на таежных объектах... По лицу Алимова мелькнула тень, однако глаза стойко держали прежнее выражение. Он мелко кивал, дергая носом, будто вынюхивал, что же сейчас скажет Палин, и глухо подтвердил, дугообразно мотнув головой слева направо. -- Работали... Было дело... -- И улыбнулся. Улыбка виноватая. -- Бомбашку варили... Ну и что? -- Реакторы чем охлаждали? -- Речной водой напроток... Ну и что?..

Так то ж какое время было? Ничего не знали... Сам Борода не уберегся... Чего уж там... Внешняя дозиметрия в твоих руках была, тебе известно не хуже моего... Теперь ведь не так. Научились мерить активность... -- Научились, говоришь?! -- Палин негодующе перевел дыхание. -- А как же этот сброс в море?.. -- "Серо, неубедительно... Разве этим его проймешь?.. Ему бы про Соуши, Порошино да Марьино... Но нет... Все это "давно и неправда"...

Сегодня правда -- это черная труба и готовность сбрасывать радиоактивную грязь в море..." -- Ты снова про эту трубу?! -- удивленно воскликнул Алимов, нырнув головой уже справа налево, и выпрямился, отпрянув на спинку кресла. На этот раз глаза его выражали деланное негодование. -- Тебе же ясно было сказано на оперативке: нормы радиационной безопасности нарушены не будут. Разбавление обеспечим... Контроль, разумеется, за тобой. Тут уж ты моя правая рука... -- Хорошо! -- Палин почувствовал, что перестает владеть собой. -- Возьмем кусок дерьма и бросим его в котел с борщом. Несъедобно? Думаю, спорить не станешь... Теперь иначе. Растворим ту же массу дерьма в некотором количестве воды и -- в тот же котел... Есть разница?! Нет! Качественной разницы нет. В этом весь фокус... Бесспорно выпадение радиоактивного осадка. И чем мощнее разбавление, тем шире факел загрязнения морского дна... Алимов криво усмехнулся. -- Ты остряк, Володя. -- В глазах промелькнула задумчивость. Сказал заговорщически: -- Я тебя понимаю. Ты отвечаешь в первую голову. Но ведь, в конце концов, отвечаю и я. И с меня главный спрос... Положение безвыходное -- стране нужна энергия! Нефть... Валюта... "Что ты мелешь!.. -- думал Палин. -- Настоящую энергию ты выдашь не ранее, чем через полгода. И после ввода блока спецхимии". Алимов виновато развел руками. -- Звонил начальник главка Торбин. Приказал пускать блок... -- Вот и выходит, что я кругом дурак! -- в сердцах сказал Палин, вставая с кресла.

Алимов вскочил. Выбежал на палас. Усиленно нюхая воздух, тряс Палину руку, приговаривая: -- Ну что ты, что ты! Ты у нас зубр дозиметрии!.. -- А глаза просветлели и искрились, и в них читалось: "Конечно же дурак... Дурак! Воистину дурак!" И все же Алимову показалось, что невольный выкрик Палина в финале означал капитуляцию. "И слава богу! Слава богу!.."

2

Дома вечером Палина не покидало то же самое чувство, которое родилось в нем сегодня утром, а к концу дня как бы развернулось и окрепло и ощущалось им как-то особенно внове. Да, да. Это потому, что он увидел вдруг всю картину в целом и понял, определил свое место в ней. И место это не из последних... Нет, не то, чтобы это его воодушевляло, нет. Волновало другое: он все же кое-что может сделать, чтобы помешать содеяться злу... Он это хорошо теперь видит... И не имеет права бездействовать... "Ах, как жаль, что бросил курить! -- с сожалением подумал он. -- Сейчас бы насосался дыму, слегка успокоился... Обдумал..."

Палин в нетерпении прохаживался по своей четырнадцатиметровке, которую наконец выгадал себе на двадцать третьем году семейной жизни. Он вдруг остановился и, вспомнив, что у него уже год свой домашний кабинет, с видимым удовлетворением осмотрел обстановку: диван-кровать, крытый старым, купленным еще там, за хребтом, темным шерстяным ковром, на стене, над диваном, собственноручной работы чеканка -- портрет Курчатова, поперек -- двухтумбовый стол, стул от гарнитура, который утащил к себе из большой комнаты, на короткой стене -- самодельный стеллаж с книгами, томов шестьсот.

Художественных и технических, примерно, пополам. На скрипучем паркетном полу серая паласная дорожка. Все. Он стоял посредине комнаты в старой, много раз штопанной, но зато очень привычной полосатой пижаме и смотрел на портрет Курчатова. -- Игорь Васильевич... -- тихо произнес Палин. -- Ничего не могу поделать... Сегодня я вижу все и не могу молчать... Курчатов смотрел на него остро, испытующе, и Палин услышал вдруг его бодрый голос: -- Даешь открытие! -- Даю, Игорь Васильевич... С запозданием, но открыл в себе... -- он хотел сказать "гражданина России", но смутился и тише обычного добавил: -- Открыл я в себе, Игорь Васильевич, нечто... В это время в комнату вошла Соня, жена Палина. Толстая, небольшого роста, с заплывшей жиром шеей. -- Ты с кем это тут говоришь? -- спросила она писклявым голосом.

Маленькие водянистые глаза ее из-под вздувшихся подушечками век, словно из амбразур, смотрели с беспокойством и подозрением. -- Ты что, Вова? Он вдруг ощутил досаду, что надо и ей объяснять все сначала, но затем одернул себя: ведь жена, и ей можно с любого места, хоть с конца... И жгучее чувство вины перед нею вдруг заполнило душу. Именно он и такие, как он, виноваты в том, что его милая, молодая, красивая Софьюшка стала вот такой...

Многое изменила в ней болезнь, но вот привязанности к нему, любви к нему не изменила. И он, порою думая об этом, переполнялся теплом и нежностью к ней, и благодарностью, что она есть, живет в постоянной борьбе с недугом и еще где-то берет силы на заботу о нем и сынишке Нет! Удивительно стойкий, прекрасный человек его жена! Ему захотелось сказать ей эти слова, но что-то остановило его, он спрятал глаза и, смущенно улыбаясь, похлопал себя по бокам, ища по старой привычке коробку сигарет. Вспомнил, что бросил курить, махнул рукой... -- Видишь ли, Сонечка, они снова хотят лить распады в воду... -- сказал он возможно мягче и с огорчением подумал, что все равно неясно, что все надо объяснять: в воду -- какую воду... А у него в голове уже все заладило, неохота прерываться... -- В какую воду? -- писклявым голосом спросила Соня, с любопытством глядя на мужа. Прошла, села на диван-кровать. Пружины натужно скрипнули. -- В какую воду?.. Снова кашу завариваешь?! -- Не кашу, но добрый борщок! -- сказал Палин и как-то виновато рассмеялся, подошел к жене, обнял за плечи и, чувствуя ее отчужденность и неприятие, подумал с грустью, что стронуть с места теперь эту некогда очень хрупкую женщину весьма нелегко. И снова жгучее чувство вины перед нею заполнило душу. -- Но пойми же, милая Сонечка, сколько лет прошло, а мы снова... Стоим у колодца и полон рот слюны... Эх, если бы слюны!.. Не плюй в колодец -- пригодится воды напиться! Под испытующим, оценивающим взглядом жены ощущение виноватости не проходило... -- Эх, Вова... -- Соня покачала головой. -- Подумай. У меня диабет... Облучена... Сашке вон шестой годок только... Тебе сорок три... Палин увидел, как щелочки между подушечками век наполнились слезами, потом слезы враз сорвались и непрерывными струйками сбежали по бледным щекам на цветастый шелковый халат. Он прижал голову жены к себе, ощутил кожей горячее дыхание. -- Успокойся, Сонечка... Прошу тебя... Ну что ты?.. -- У него тоскливо захолодело в груди. -- Пойми же, Софьюшка... Советскую ведь власть обманываем... Ну?.. Сколь же можно еще лить-то безнаказанно?.. -- Лить?! -- Соня в волнении разомкнула подушечки-веки, и откуда-то со дна конических ямок-глазниц на Палина изумленно посмотрели обильно промытые слезами и, казалось, совсем обесцветившиеся миндалевидные глаза. -- И пусть себе льют!.. Но выражение глаз ее было красноречивее слов: "Господи! И что ей сделается?! И пусть себе льется... Пускай себе, Володя... Неужто неясно тебе?.. Вся эта жизнь... А?.." -- Советскую власть... -- простонала Соня. -- Да она, будь здоров, аккурат без тебя обойдется... Ты свое дело сделал... Что ты о власти печешься?.. Ты о семье думай... Жена -- диабетик. Облучена. Сашке шестой годок... Она снова заплакала. -- И на кой черт я связала с тобой свою молодую жизнь?! Какие парни вертелись, проходу не давали!.. А я... За этого вечного дозика пошла... Что я за тобой приобрела?.. А?.. -- Ну, успокойся, чудушка ты, ну... -- ласково сказал Палин и взял руками ее лицо. -- У нас, атомщиков, у всех одно на роду написано -- тяжкий труд да ранняя смерть... Так что, не проиграла особо... А что, плохо мы жили по молодости? Вспомни, Софьюшка, не гневи бога... -- А я за атомщика, может, и не пошла бы... -- А за кого же? -- И не знаю даже, за кого другого, кроме как не за тебя... -- Ну вот. И я про то же самое... -- Палин ласково рассмеялся. -- А что касается Советской власти, то я вот чую, что именно сегодня ей надобен особо... И, может быть, более никогда не сгожусь... Я это будто сейчас только понял, Софьюшка... Она перестала плакать, притихла. -- Ну как ее можно продолжать обманывать, если я доподлинно понял, что обман был, есть и продолжает быть в некотором роде?.. Не могу я... Ведь только я и знаю об этом... Нет... До меня только теперь дошло это... Вот что... Знают многие, но дошло только до меня... Я должен что-то делать... -- Что же? -- спросила она, окончательно успокоившись, и внимательно посмотрела на Палина. -- Не знаю. Ну, положим... Написать все подробно в ЦК, например. Но... Оттуда все уйдет в наше министерство. То есть вернется сюда... Круг замкнется. Долгая история... Это на самый крайний случай, когда сам ничего не сумею... Крик души, так сказать... Сегодня решение принято. С отсутствием моей подписи не считаются. Вода польется. Грязная. Очень грязная... Понимаешь?! Ее разбавят, и в море уйдет минус девятая степень. Мне не к чему придраться. Формально... Они воспользовались двусмысленностью "Норм радиационной безопасности" в этом пункте. А ведь могут пойти и долгоживущие осколки с периодом полураспада в десятки и сотни лет, в конце концов, комочки высокорадиоактивной грязи, которую не разбавишь, не размоешь. Вот в чем фокус... Но Алимову и Торбину важно выиграть время, пустить блок, а там... Победителей не судят... -- Тебе же придется уходить, Вова... -- сказала Соня. -- Только пообвыкли на новом месте... -- Никуда я отсюда не уеду! Понимаешь?! -- Он стукнул себя кулаком по груди. -- Я здесь навсегда! Здесь и помирать будем... Но совесть должна быть чиста, вот в чем фокус... С годами это понимаешь все больше... -- Ты правду сказал? -- глаза Сони потеплели. -- Истинный крест! -- побожился Палин и рассмеялся, показав крепкие, плотно пригнанные белые зубы. Он ощутил вдруг усталость и спросил: -- Можно я пройдусь, Соня? Что-то голова загудела... До гаража... Может, промчусь немного по пустой дороге... -- Ну иди... -- Она встала и, уходя из комнаты, вздохнула: -- Ох, и зачем тебе вся эта забота?..

Ты здоровый, Вовка. Ох, какой здоровый... Подпалишь ты всех нас, Палин, и сгорим мы голубым атомным огонечком. -- Она невесело рассмеялась. -- Иди уж... Палин быстро оделся и вышел на улицу. На небе ни облачка. Вечер на самой границе ночи. Звезды свежие, красноватые, вздрагивающие. Воздух опьяняюще остро пахнет весной. Ни дуновения ветерка, но какое-то еле уловимое ароматное дыхание тревожит душу. Ему слышится, будто что-то чуть-чуть потрескивает, подвигается слегка, и он думает, что это, наверное, потягиваются от зимнего сна веточки осины с сильно набухшими мохнатыми почками. Осина подсвечивалась из окон, отливала красноватым цветом и на фоне темно-фиолетового неба была очень красива. Сквозь ветви свежо просвечивали ранние звезды.

Палин сделал несколько глубоких вдохов, ощущая радостную сладость весеннего воздуха, сунул руки в карманы пальто -- плечи почувствовали натяжение, будто от лямок рюкзака, и быстрым размашистым шагом пошел к гаражам. Гулкий звук его шагов по асфальту сменился мерным похрустыванием, когда он сошел на гаревую дорожку, и затем резко смягчился, когда он зашагал по увлажненной еще, приятно пружинящей тропке. Из гаража повеяло душноватым смешанным запахом бензина, резины, крашеного железа кузова и еще чем-то очень знакомым и вызывающим веселое чувство узнавания, вспоминания всей испытанной дотоле радости быстрого движения. Но теперь Палина охватило и не отпускало еще какое-то совсем иное чувство, похожее скорее на усталость, может быть, на разочарование и вместе с тем удивление: "Как же это я жил все эти годы, неся в душе груз тяжкий? Радовался, был, кажется, счастлив... До обожания любил эту бензиновую коробку... С ветром в башке носился по дорогам России, а вот о самой России как-то недосуг было... А ведь и прежде жизнь толкала -- думай, смотри, мысли..." И он вдруг понял: его жизнь за эти пролетевшие мигом четверть века была столь буднична, столь заполнена мелочами, хотя и важными порою по сиюминутной значимости, вожделением к достатку, который долгое время тешил тщеславие, что то вопиющее и важное, что должно было всколыхнуть, перепахать все в нем, прошло сквозь него, не задев ни единой струнки души... Он положил руку на прохладный капот своей бежевой "Волги" и подумал: "Я все проглядел: и Соуши, и Марьино, и Порошино... И озера -- Ильяш, Тихое... И рыбаков у Черемши... Как все несерьезно... Почти что соучастник..." Но почему это прошло тогда так легко мимо него, даже не царапнув по сердцу?.. Какая-то приглушенность сознания, совести. Даже несчастье с Сонечкой не пробудило его от спячки. Лес рубят -- щепки летят... Но когда щепкой оказываешься сам, твои родные и близкие -- это ведь должно трогать... Но не трогало. Многих не трогало...

Массовый конформизм и невежество... Курчатов и тот не до конца осознавал опасность радиации... Палин быстро сел в кабину, окунувшись в ее душноватый непроветренный объем, несущий в себе запахи поролона, бензина, резины, прошуршал стартером и, не прогрев мотора, выехал. Через десять минут он был уже далеко. Дорога шла берегом моря. Захотелось тишины. Он остановил машину, выключил мотор, высунулся в окно, прислушался. Как будто штиль. Нет, легкое колыхание, едва уловимое, пенистое шуршание слабой волны о песок. Потянуло сырым запахом водорослей... Палин завел мотор и поехал дальше. Дорога круто свернула вправо. Мимо пробежал белесый в свете фар, будто вымерший, кустарник, и вскоре начался лес. Луч света, как палочка по забору, стучал о частые стволы сосен, берез и осин. Деревья проносились мимо и то замедляли свой бег, и почти останавливались на крутых поворотах, то вдруг, будто спохватываясь, убыстряли движение и переходили в галоп на прямых участках. Тревожное состояние души обостряло внимание к деталям. Иногда Палину казалось, что стволы будто обгоняют его, порою же он как бы сам сливался и с лесом, и с дорогой, и с звездным небом, набегающим и словно подныривающим под него. И вот уже все неслось в едином захватывающем круговороте. Асфальт уходил под колеса, проявляясь неожиданно перед тем, как исчезнуть во тьме, контрастными деталями, ямкой, бугорком или камешком розового, не вполне вдавленного в битум гравия. Впереди, обочь дороги, в легкой дымке только что выступившего тумана появилась довольно широкая и ровная полоса. Палин убавил скорость, съехал с дороги и остановился посреди поляны. В свете фар высветились покрытые искорками росы почерневшие стебли угловатого цикория и прямого, как свечи, кипрея. Палин заглушил мотор, погасил все огни и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза. Яркие до галлюцинаций картины прошлого, обостренные душевным прозрением, овладели всем существом его -- он будто сначала стал жить, только с иным, сегодняшним, видением и пониманием событий и их значения... "Первый плутоний! Ура-а!.." Палин испытывал тогда необычайную наполненность, чувство восторга и гордости .. Игорь Васильевич!.. Борода!.. Победа!.. Долгожданная дорогая победа! Бомба в кармане! Блочки плутония из технологических каналов реактора сброшены в подреакторное пространство, орошаются водой... Потом из очень глубокой шахты грузовым лифтом их поднимут в транспортный коридор и... на бомбовый блок... Еще одно последнее усилие...

Приехал Берия. В бобриковом треухе. В красном кожаном полупальто. На ботинках новые блестящие калоши. Красная меховая канадка на министре из вещкомплекта ленд-лизовских грузовиков, которые работали на строительстве первого бомбового реактора. Видимо, местное начальство, опасаясь дурного влияния здешних холодов на столичного гостя, посчитало, что заграничная бекеша надежнее дорогого зимнего пальто... Министр без привычного пенсне. Веки припухшие, лицо жирное. Глаза уверенные, глаза всесильного хозяина... И в этом лице очень мягких, не пугающих черт Палин почему-то никак не мог рассмотреть грозного министра. Встречали начальник завода и главный инженер. Палин сопровождал от службы дозиметрии. Скользко. Сравнительно недавно посыпанный на дорожку песок схвачен уже тонкой и блестящей стекловидной корочкой гололеда. Видно, что начальник завода волнуется. Берия поскользнулся и, заплясав на месте, припал на правое колено. Палин подскочил, поддержал, помог встать.

Министр порозовел, сказал "спасибо", но не Палину, а куда-то в пространство. Добавил уже начальнику: -- Орлы у тебя... -- и тут же сухо спросил: -- Плутоний отправили на бомбовый завод? -- Нет еще, Лаврентий Павлович, -- ответил начальник завода, заметно побледнев. -- Не готова еще транспортно-технологическая эстакада от корпуса "А" до корпуса "Б"... Работы идут день и ночь. Строители и монтажники проявляют героизм... Министр остановился, прервал его: -- Что ты мне говоришь?! Героизм... -- Нехватка людей... -- промямлил начальник завода. Берия смотрел на него строго, изучающе. Взгляд этот, все знали, не предвещал ничего хорошего. Особенно это затянувшееся молчание. -- Сто человек достаточно? -- строго спросил министр и, не дожидаясь ответа, приказал: -- Получишь людей, и завтра, к десяти ноль-ноль, плутоний, или, как ты говоришь, "продукт", должен уйти на бомбовый блок.

--Но ведь непосредственный контакт с продуктом... в некотором роде... -- начал было начальник завода, но спохватился: -- Слушаюсь, Лаврентий Павлович! Потом прибыли те сто человек. Отлично экипированы. Во всем облике их -- готовность исполнять приказ. Командовал ими краснолицый маленький бодрячок, своими ухватками чем-то напомнивший Палину Мустафу из кинофильма "Путевка в жизнь". Глаза серые, натужные, властные... Блочки плутония в контейнере, поднятые в транспортный коридор грузовым лифтом из очень глубокой, заполненной водой шахты, люди загружали в мешки, увязывали их и один за другим, с мешками на плечах бежали к машинам. Тут же усиленный конвой, немецкие овчарки. Плутоний ушел в срок.. Даешь перзую атомную бомбу! Палин очень четко представил молодого распорядителя, стоявшего у ворот транспортного коридора. Он чуть перегнулся в поясе и делал отмашку рукой. Хрипло выкрикивал простуженным голосом: -- Пятнадцать! Шешиадцать! Семнадцать!.. Поднажнем, орлы!.. Восемнадцать!.. Вечером того же дня всех доставили в медсанчасть. Многократные рвоты, понос, потеря сознания... Сильнейшие радиационные ожоги спины у всех, чудовищные отеки... Берия сурово произнес, узнав о случившемся: -- Плутоний ушел... Они випольнили свой долг... Ми в бою, товарищи... Идет битва не на жизнь, на смерть... А вы, -- обратился он к начальнику завода и к научному руководителю проблемы, -- навэдите у себе парадок, привлекайте науку, мобилизуйте все силы. Государство не жалеет денег...

Курчатов и все присутствующие подавленно молчали .. Через семьдесят пять часов все сто человек погибли. Развернулись интенсивные работы по радиационной защите персонала установок. Но двигались вперед ощупью. Замучили частые аварии с расплавлением урановых блочков и закозлением (закупоркой) технологических каналов атомных реакторов. Блочки урана в процессе ядерного деления "пухли", перекрывая проход охлаждающей воде. Далее следовал пережог оболочек и выход долгоживущих радионуклидов в воду... А в первый период и оболочек-то у блочков не было... Активные зоны охлаждали речной и озерной водой напроток... Озеро Ильяш... Речка Соуши... Впадает в озеро Тихое, связанное с целой системой рек и озер... Через несколько лет научились измерять радиоактивность воды, охлаждающей атомные активные зоны. Волосы дыбом... На линиях выхода воды из реакторов установили фильтры. Эффект оказался невелик.. Еще через несколько лет замкнули контура охлаждения.

Теплосъемы с активных зон бросили на турбинные "хвосты", которые пристроили в отдельных зданиях за пределами колючей проволоки, вне территории атомных заводов... И всюду первым был Курчатов. Тяжкую ношу взвалил он тогда на себя... Да! Но и познал радость победы. В момент атомного взрыва лицо его сияло счастьем. Но лишь миг... Итог труда. Он оправдал надежду Родины... Но с великой силой пришла и великая ответственность. И тогда уже Бороду волновал не столько блестящий результат неслыханного напряжения сил, сколько мысль: принесет ли советский атомный взрыв желаемый психологический эффект?

Заставит ли Соединенные Штаты задуматься над возможными последствиями применения атомного оружия? И заставит ли отказаться от него во имя будущего человечества?.. Ведь обе страны стояли тогда у истоков ядерной гонки, развитие которой можно было приостановить еще в зародыше... "Не заставил... -- горестно подумал Палин. -- Но блокировал. Удержал..." А какой ценой далась победа! В горячке штурма все казалось оправданным: и пренебрежение опасностью облучения, и внезапные смерти товарищей, падавших на ходу... И сам Борода... Разве он жалел себя? Уже значительно позже, узнав малоизвестные факты его биографии, Палин понял: Курчатов всегда был таким!.. Но что же это было? Непостижимая дерзость, смелость, уверенность или самоистребление гения?.. Вот уж где результат стоял превыше всего! Что там жизнь!.. Только истина, открытие, дерзновенность и бесстрашие! В этом весь Курчатов... Еще задолго до начала атомной эпопеи, работая с циклотроном в радиевом институте, Игорь Васильевич порою пугал сотрудников внезапными обмороками, которые сам называл "небольшими недоразумениями". Была ли это усталость? Да... Но и отсутствие защиты от нейтронов и гамма-лучей сказывалось. На всякий случай рядом с циклотроном соорудили поленницу из сырых березовых дров. В них вода, водород, который тормозит нейтроны, захватывает их... Так и работали потом, управляя циклотроном из-за поленницы сырых дров, но зато без всяких недоразумений... Вообще, Игорь Васильевич, казалось, жаждал личного контакта с нейтронами ..

Построив и запустив первый в Европе атомный реактор в монтажных мастерских на Ходынке, Курчатов доложил об успехе в Кремль. Прибыли члены правительства. -- Чем вы докажете, что урановый котел работает? -- спросили его. Глаза Курчатова сияли. -- Котел в работе! -- весело сказал Борода. Из динамика раздавались редкие сухие щелчки. -- Слышите? -- спросил он. -- Идет устойчивая реакция деления ядер!. -- и вдруг произнес -- Теперь слушайте внимательно' Неспешным шагом Игорь Васильевич пошел на сближение с урановым котлом. Щелчки из динамика участились и постепенно перешли в лавинный треск. Курчатов поднял руку и окинул всех лучистым взглядом. -- Слышите? Сейчас идет ядерный разгон... Я стал отражателем, утечка нейтронов из активной зоны уменьшилась... -- И, обворожительно улыбнувшись, широким жестом пригласил. -- Прошу неверующих, подходите...

Присутствующих охватило суеверное чувство. Делегация поспешила удалиться. Бороде поверили... -- Берегите здоровье! -- говорили ему. -- Не та задача, чтобы беречь себя! -- любил отвечать Курчатов. Часто в то время можно было видеть бородатого великана с дозиметром в руке, медленной походкой вышагивающего вокруг монтажных мастерских и измеряющего интенсивность излучения первого в Европе уранового котла... Но регистрировал нейтроны не только прибор. Доставалось и человеку. Не только организовать и направить, но все понять самому, пощупать руками... Таков был он -- первый в стране и Европе атомный оператор. Но где-то в этот период им владели еще иллюзии... Война позади. Не настало ли время вернуться в тишину лабораторий к фундаментальным исследованиям? Сталин распорядился иначе. На несколько лет ему пришлось покинуть Москву, пока не отгремели первые атомный и водородный взрывы... Палин вдруг явственно увидел бородатого великана, неспешно идущего вдоль переходного коридора первого бомбового реактора в сторону центрального зала. Он то и дело останавливался, подзывал нужного человека. Увидев Палина, Курчатов поманил его пальцем. Палин подошел. -- Володя... Сегодня будет дело... -- весело сказал Борода -- Распухли урановые блочки в центральном технологическом канале... Будем дергать... Жду тебя... Потом уже, стоя на пятачке атомного реактора, положив тяжелую руку на плечо Палину и словно оправды ваясь, сказал. -- Взрывная реакция -- это оборона. Но здесь, -- он указал рукой на реактор, -- здесь и мирное будущее атомной энергии... Я, наверное, не доживу.. А впрочем... Но ты доживешь... Ты счастливый...

Крюк крана уже был подцеплен к головке урановой кассеты.
Из вскрытого технологического канала простреливало вверх интенсивное гамма- и нейтронное излучение. Курчатов подергал трос и заглянул в канал -- Игорь Васильевич! -- вскричал Палин. -- Чуток отстранитесь! Нельзя так!.. Не бережете вы себя! -- Не та задача, милый, не то время, чтобы беречь себя! Если бы жил второй раз, заставил бы всех крутиться еще быстрее. Давай -- вира!.. -- Курчатов поднял руку... Когда плутоний ушел на бомбовый блок, Борода лично руководил сборкой атомной бомбы. А после ядерного взрыва, не выждав как следует время, необходимое для некоторого спада радиоактивности, сам направился к эпицентру, чтобы лично увидеть последствия... Нет! Борода не щадил себя. Но все ли он знал об опасном воздействии радиации? Скорее всего, нет. Защита от радиации была для него всего лишь сопутствующим и зачастую раздражающим фактором... И все же... Многое поняли уже тогда...

Торопились. Да... Но спешка по логике того времени была обоснованной. Поперек горла стоял атомный шантаж Соединенных Штатов... Все усилия были направлены на создание атомного оружия, о побочном не думали... А это побочное и стало главным теперь. Да-да... А вот канун первомайских торжеств. Уже взорвана первая атомная бомба.

Много бомб... Дела идут недурно... Всеобщая уборка к празднику трудящихся... Бочки с радиоактивными отходами, которых накопилось к тому времени уже изрядное количество, стояли в разных местах площадки, у склада.

Пожарники и праздничная комиссия приказали навести порядок... Сдвинули емкости, заполненные жидкими солями урана и плутония, в один угол. Образовалась критмасса!.. Самопроизвольный ядерный разгон!.. Тогда еще плохо знали, с чем имели дело... Плохо знали... Но служба дозиметрии постепенно крепла. Росли оснащенность лабораторий, грамотность... В это время кто-то вспомнил про Соуши. Направили экспедицию. Палина тоже включили в нее. Теперь, много лет спустя, сидя в машине, он задумался: "Почему?.. Не потому ли, что был исполнителен, четок?.. Но такими ведь были все... Доминирующее чувство: героическое время, героический труд, геройские смерти... Издержки спишет история... Видать, на морде было написано... Это точно..." Приехали в двух специализированных УАЗах-лабораториях к вечеру... Спустили надувной бот, поставили сеть. Переночевали на берегу озера Тихого... Потом раннее утро. Голубоватое в дымке небо. Там и тут в перистых облаках. И странный свет... Казалось, он там, выше неба, и вот-вот опрокинется на землю... Солнце взошло как-то сразу. Белое. Показалось Палину холодным, негреющим. Легкая свежая тяга воздуха с озера. Золотые рыбьи чешуи волн. На ряби вдали то чернеют, то сгорают в бликах солнца скорлупки лодок рыболовов... Палину холодно.

Стянуло кожу мурашками. В грудь неожиданно плеснулась тоска... Лес по берегам тихий, задумчивый. Хмурый даже... Природа и в лучшей поре своей встретила неприветливо... На береговой линии песка много мертвой рыбы. По трупикам рыбин похоже, что озеро окуневое... Степень минерализации озерной воды слабая, особенно по калию... Предпосылки для положительного прогноза неблагоприятные... Соуши вытекает из озера Ильяш, вода которого вот уже много лет используется для охлаждения активных зон бомбовых реакторов... Постепенно озеро превратилось в огромное естественное хранилище жидких радиоактивных отходов...

Если бы только хранилище... Почему-то эта страшная мысль долго никому не приходила в голову... Соуши вытекает из озера Ильяш... Спустили бот. Взяли пробы ила у места впадения Соуши в озеро Тихое и в нескольких других местах. Ил сильно радиоактивен. В месте впадения Соуши -- активность особенно высока, до минус третьей степени кюри на литр. В других местах несколько меньше... У всех настроение -- дрянь. Члены экспедиции работают молча.

Да-да... Палин отчетливо помнит. Уже тогда в нем впервые проклюнулось прозрение, что ли... Сомнение, очень робкое, зачаточное сомнение в правомерности делаемого ими. Вернее, того, как они это делают... Подняли сеть. В основном окунь. Есть щука. Прогноз плохой. Для малокалиевых вод здешних озер хищная рыба -- верный признак переноса радиоактивных изотопов в организм человека. В прилегающих деревнях рыболовецкий колхоз. Кажется, еще скотоводы... Основной состав изотопов в килограмме сухого ила -- цезий-137, чистый бета-излучатель с периодом полураспада тридцать лет, и дочерний изотоп барий-137М, источник гамма-излучения. Есть и другие в небольших количествах. Наиболее опасный -- цезий-137. Относится к группе генетически значимых изотопов. Биологические эффекты его воздействия не зависят от путей поступления и по своему характеру приближаются к действиям внешнего облучения. Многократное воздействие больших доз приводит к заболеванию хронической лучевой болезнью, а со временем -- к возникновению отдаленных последствий. Эти последствия могут носить характер генетических и соматических.

Соматические последствия: бластмогенные эффекты, катаракты, нарушение рождаемости, раннее старение (особенно опасны воздействия радиации на плод), врожденные уродства, случаи лейкемий, мертворождаемости, высокая смертность новорожденных, младенцев...

Генетические последствия: физические уродства, слабоумие, изменение соотношения полов рождающихся детей... Солнце и золото на чешуйках волн ушли вправо. Лодки и неподвижные в них фигурки рыболовов контрастной чернотой впечатались в голубоватую рябь воды... В зарослях кустарника... Нет, за ним, на поляне, большой шалаш... На вешках сушатся сети. На капроновых нитях сетей перламутрово поблескивает чешуя. Сильно пахнет сырой рыбой. В шалаше никого. Запах прелой соломы, тряпок, вяленой рыбы. В углу валяются еще две пустые бутылки из-под водки... Осмотрели территорию.

В редком березнячке между стволами натянуты струны желтого и голубого телефонного провода. Вялится окунь.
Очень крупный. Тянет несильным ветерком из чащи. Чувство голода. Палин глотает слюну. Остро и аппетитно пахнет рыбой. Анализ показал: рыба сплошь радиоактивна... Является основным источником инкорпорирования цезия-137 в организмы людей прилегающих деревень... И многих других, если идет через заготпункты в городскую торговую сеть... По прикидкам, внутреннее облучение длится не менее десяти лет... Руководитель -- хромой на правую ногу Крахотин Степан. Лицо у него плоское, натужно красное, большой жабий рот, грубо рубленный широкий тупой нос. Голубые глаза вечно налиты кровью. Кажется, его неминуемо вот-вот хватит удар. Но удар почему-то не происходит. Тонкие губы плотно сжаты, но чудится, что он все время держит за губами слова, фразы и отчего-то их не выкладывает. Все время ощущение, что он хочет что-то сказать. Наконец он говорит: -- Вот, мальчики... Что натворили-то, а?.. -- Оглядывается, будто боясь, что кто-нибудь услышит. Голос всегда ласковый. Продолжает: -- Надо пройти по деревням... Посмотреть. Взять мазки... Обмер фона...

Образцы предметов быта из домов... У всех чувство вины. Вот, оказывается, что! Незнание в обращении с радиоактивными веществами само по себе преступно... Живут себе люди. Вдали от торных дорог. Крестьянствуют. Из века в век. Леса, озера, реки, свежий воздух без дыма и газов. Здоровье... Было. Теперь они тоже втянуты в круговорот цивилизации. Ядерной. Будь она проклята!.. Здоровье близлежащей популяции под смертельной угрозой. Необходимо всестороннее обследование. И переселение. Переселение.

Это ясно уже сейчас. Соуши. Съезд в деревню с горы. Чернозем. Грязь. Грязь глубокая, жирная. Кажется, вечная. Машины оставили на довольно сухом пригорке. Пошли пешком. Потянуло ветерком со стороны деревни. Запах навоза, стойла, гнилой соломы, которой в основном крыты крыши деревянных, почерневших, низко вросших в землю домов-пятистенков... Заборы старые, покосившиеся. Одни из горбыля, другие из отесанных прутьев. Около многих заборов кучи навоза. Одни свежие, другие застарелые, подсохшие и посветлевшие сверху. У навозных куч куры. Петухи энергично разбрасывают по сторонам ошметки, призывно кудахчат. Никого из людей не видать. Кажется, деревня вымерла. -- А что, мальчики, им повезло. Построят новые агропоселки. Заживут по-человечески. Нет худа без добра...

Приусадебные участки бедные. Садов почти нет. Огороды. Зашли в дом, из трубы которого шел легкий дымок. По носу шибануло запахом какой-то кислятины, выскобленного ножом, только что мытого пола, чем-то съестным, пахнущим влажной кухонной тряпкой... Стены из черных бревен, кое-где тронутых паутиной, по углам образа. Посреди избы огромная русская печь с местами вздутой и потрескавшейся известкой. Из-за приоткрытой занавески на лежанке печи видны костлявые, в желтоватых чешуйках омертвевшей кожи, стариковские ноги. Рубленый стол, лавка -- тоже только что вымыты и выскоблены ножом. Встретила старуха со слежавшейся, какой-то блекло-розовой, пергаментной кожей на лице. Глаза слезящиеся, выцветшие, тревожные. Голова повязана белым платочком. У Палина засаднило в груди. Теплый ком то подкатывал к горлу, то снова отпускал. Вспомнил свою деревню... "Похоже... Ой, как похоже..." -- подумал. Старуха стояла и молча смотрела на пришельцев, словно сомневаясь, привечать их или гнать. -- Мы экспедиция, бабушка... -- сказал хромой Крахотин и улыбнулся жабьим ртом. -- Что-то людей не видать... -- В поле все... Кто на озерах... Да что же вы, родимые, проходьте... -- вдруг засуетилась она и указала обеими руками на еще влажноватую лавку. Палин ощутил вдруг стыд перед этой деревней, перед этим жалким домом и старухой за свой достаток и за эту безусловную бедность и убожество быта... Он ежемесячно отсылает отцу в деревню двести рублей. Там еще двух сестер подымать... Но стыд. Стыд бывшего крестьянина давил его. И с болью подумал: "Отступник! Куда удрал? К чему шел? Калечить землю, родившую нас..." Костлявая нога на печке вдруг поднялась, зацепила большим заскорузлым пальцем занавеску и прикрыла ею проем.
-- Как здоровьичко? -- улыбчиво допрашивал хромой Крахотин. Старуха перекрестилась на образа. -- Ох, родимые, так бы ничаво... Токмо дикарь в животе... -- Она надавила в подвздошье сразу двумя руками, похожими на черепах из-за того, что были покрыты большими, толстыми, будто ороговевшими пластинками желтовато-розовой кожи, похожей на панцирь. -- Давит все... Фершал каже, видать, язва... Старый тожа... -- Она кивнула на печку. -- Мытарствуется все... Селезень мучает... Раздулся шибко. Помрет, видать... -- добавила она грустным шепотом и покачала головой. -- Квелай народ пошел нонче. Вот Нехаиха дочка двоих мертвых рябеночков родила. Васятка Соушин помер по весне нонче от дурного кровя. Четыре годка всего... Преставилось людей, батюшко, ой... -- Старуха стала быстро и очень истово креститься на образа. -- Господи, помилуй! Святый Боже. Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!.. Святый, посети и исцели немощи наши, имене твоего ради... Детишков все больше хоронют, детишков, батюшко... Да мужиков молодых, да баб... Каки ихи годы?! Жить да детей родить...

Автор: 
Григорий Медведев

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступные HTML теги: <a> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img> <h3> <b> <i> <u>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Символы на картинке
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.