http://www.coastmagazine.org/coast/16/texts/critique/Bolyasniy.htm
ВСТРЕПЕНУВШАЯСЯ БОЛЬ
Александр БОЛЯСНЫЙ
Бостон, США.
Родился в 1950г. на Украине, по профессии – инженер-электрик, но более 35 лет отдал профессиональной журналистике. Как киевский журналист, был очевидцем и участником чернобыльской эпопеи: от пуска ЧАЭС – до обустройства переселенцев из послеаварийной чернобыльской зоны. В 1994 г. эмигрировал в США. Сейчас живёт в Бостоне, продолжает заниматься журналистской и литературной работой, Главный редактор международного популярного ежемесячника «Кругозор», выходящего в печатной и электронной ( www.krugozormagazine.com )версиях.
Публикации в русскоязычных изданиях: «Интересная газета», «Ракурс» (Нью-Йорк), «Бостонское время», «Бостонская независимая газета» (Бостон), журналах «Алеф» (Израиль), «Вестник», «Чайка» (Балтимор), «Terra Nova» («Новые времена») – Сан-Франциско, литературно-художественном альманахе «Побережье» (Филадельфия).
--------------------------------------------------------------------------------------------------------
Сноска:
*«Пропуск в зону Чернобыля» («Перепустка до зони Чорнобиль»). Поэтическая антология. Киев, «ЮГ», 2006.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------
Пронзительное весеннее утро. После ночи в душном вагоне хотелось купаться в этом солнце, вдыхать и вдыхать этот врывающийся в лёгкие бодрящий воздух, насыщенный запахом юной киевской зелени. Над только что политым чёрным асфальтом привокзальной площади поднимался лёгкий парок, вызванный уже ощутимо тёплым солнышком. А Киев-то, Киев!.. Подчёркнуто чистый и нарядный после традиционного ленинского субботника, наполненный свойственным лишь ему величественно-лирический шармом, привычно пленял уютом позеленевших бульваров и сверканием золотых куполов.
«Ну, сад. Ну, глаз не отвести,
Ну, город-сад... И краше сада...».
Предвкушаю следующее наслаждение: встречу с родными после недельного отсутствия, с домом, пропитанным запахами вкусностей. Но прямо с порога жена огорошила:
- Чернобыльская АЭС взорвалась - «Свобода» передавала.
- Да ты понимаешь, что говоришь?!!!
Накануне поездки я как раз репортаж с атомной в номер сдавал, где ссылался на зама главного инженера по науке, который о безопасности АЭС рассказывал. «Железные» аргументы приводил, вселяющие твёрдое убеждение: надёжность АЭС такова, что можно чувствовать себя чуть ли не как на курорте. И вот нате вам: «АЭС взорвалась». Да это же - если правда – сущий кошмар!..
«В могилах предков содрогнулись кости.
В томах Шекспира съёжились слова.
И раскололась твердь на ДО и ПОСЛЕ».
Стоп! Что это я уже вторично стихами говорю? Дар поэтический никогда со мной не знался. Но ведь (удивительно!) мысли и чувства свои хочется сформулировать именно так!..
Нет здесь никакого парадокса, не мною это сказано - Лада Билыч написала поэтические строки. А ведь будто подслушала, подглядела, будто знала, что в голове и душе моей твориться начинает, когда вспоминаю тот недоброй памяти апрель 1986-го. Да не одна Лада Билыч - более, чем 80 авторов, чьи стихи образовали поэтическую антологию «Перепустка до зони Чорнобиль» («Пропуск в зону Черобыль»)*, вызвали эту бурю воспоминаний и мыслей об эпопее, с которой были связаны годы журналистской жизни.
Это уже второе, дополненное издание антологии, выпущенное издательством «Юг», было приурочено к двадцатилетию Чернобыльской катастрофы. Но память-боль - продукт длительного хранения. Знаю: она и через последующие -летия вот так же встрепенётся от этих стихов, и вновь запустит калейдоскоп событий, фактов, людей. Как просто пояснил в предисловии Александр Мороз - нынешний спикер украинского парламента и один из авторов антологии – оттого это, что в поэтическом жанре труднее спрятать фальшь. Другими словами - потому, что написаны стихи не томатным соком, а кровью сердца.
...Из Киева стали исчезать дети. Вначале уменьшилась привычная разноголосица на дворовых детских площадках, опустели скамейки на Владимирской горке, в тенистых парках-бульварах, где любили сидеть молодые мамы да бабушки-дедушки с детскими колясками. В городском транспорте всё чаще и настойчивее слышалось: «Надо малышей вывезти подальше!..»; «Свобода» и Би-Би-Си говорили, что для детей радиация особо опасна...»; «Паникёры! Внук самого Щербицкого, говорят, на велосипеде гасает – о ком-о ком, а уж о нём позаботились бы...».
Вокзал, аэропорты и городские билетные кассы заполонили желающие срочно обзавестись билетами куда угодно – лишь бы подальше от Киева.
«Отправляться нужно – к бесу –
На Сухуми и в Одессу!..
У меня детей – всего один!
...
Оказалось, мирный атом –
в каждый дом, в любую хату –
проникает. Даже на чердак!
Нет билетов до Одессы
ни для нас, и ни для прессы –
на вокзале форменный бардак!», -
просто и точно описал бедлам киевской весны 1986-го Анатолий Зарицкий в ироничном «Письме шофёра в Одессу». И то, что именно таким тоном поэт поведал о трагических, по сути своей, событиях, только подчёркивает правду тех дней. Ползли слухи один страшнее другого, они опровергались в официальных радио- и телепередачах: всё, мол, хорошо, в Киеве радиационный фон в норме.
«Неправда, что паники город не знал,
по крайней мере в начале.
Паника ринулась на вокзал,
Не расходилась ночами.
И осаждала каждый вагон,
только бы с места тронулся он!
И слухи метались из дома в дом...
А мне говорят: «Не надо о том!
Тема не для показа!»
Какая знакомая фраза...»
Это – горькое возмущение Клавдии Путиловой в стихотворении «Чернобыль в Киеве». И память перебрасывает на вокзал. По фантастической случайности, когда малейшая надежда представлялась прожектом, из кассы вдруг раздалось: «Кому на Москву?..». Оказалось, чьи-то заказанные билеты разбронировали. Рядом стоял я. Так мой ребёнок с бабушкой оказались «обилеченными». А детей «необелеченных» родители, бабушки-дедушки поручали незнакомым, но вызывающим доверие пассажирам да проводникам: мол, на такой-то станции встретят, вы уж посодействуйте! И совали деньги да записочки с именем ребёнка и адресом родственников.
А потом было 1 мая. О, тот печально памятный киевский Первомай 1986-го!.. Несмотря на высокий уровень радиации, достигший нескольких десятых миллирентгена (!) в час при допустимых 20 микрорентген, в столице Украины, как всегда, состоялась демонстрация. Девочки-первоклассницы в белых гольфиках, радостные махали руками республиканскому политбюро...
«Под нуклидами демонстрация,
очевидно, войдёт в предания.
Слово страшное – радиация
сочетается с умолчанием».
Это - снова «неудобные» слова Клавдии Путиловой из того же стихотворения. Увы, её предсказание оправдалось: та показуха действительно вошла в чёрное предание, навсегда оставив ноющий след в памяти.
«Тривога... Весна-непокора...
І Київ несхитно стоїть.
І наше невидиме горе
Щось більше, ніж горе, таїть... », -
выплёскивает наболевшее известный украинский поэт Владимир Бровченко в стихотворении, которое так и назвал: «Київ. Весна 1986 року».
Кому-то может показаться необычным, кому-то – вообще неприемлемым, что русская и украинская поэзия чередуются в антологии на языке оригиналов. Но пойдя на такой шаг, составители антологии – не доживший до выхода книги известный украинский поэт, человек героической судьбы и тонкого лиризма Владимир Забаштанский и не менее известный поэт, прозаик, переводчик, литературный критик, лауреат международных литературных премий Юрий Каплан поступили мудро, ещё раз доказав правдивость книги. Разве мешало разноязычье «ликвидаторам»? Разве разделяло оно потерпевших от чернобыльской эпопеи? Разве существовал непреодолимый языковый барьер между строителями посёлков для эвакуированных и современного города Славутича для чернобыльских энергетиков, рождённого – без преувеличения – народами всех республик бывшей империи?..
...Ещё прежде, чем дети, из Киева стали исчезать автобусы. На остановках какие только эпитеты не раздавались в адрес местных властей, которые, мол, из-за велогонки мира, что как раз проходила в Киеве, сняли с маршрутов часть автобусов. Но мало кто знал, что целые колонны их направлены к Чернобылю-Припяти. Чтобы доставить тех, кому выпало стать «ликвидаторами». И чтобы эвакуировать оказавшееся в беде население.
«...Ну что, пошёл! Автобус мчится...
Он в пекло партию людей
Везёт. Туда, где за столицей
Заботы Партии сторицей
Они оплачивают ей».
Это - из поэмы Александр Коржа «Ликвидаторы», фрагменты которой опубликованы в антологии.
26 апреля 1986 года – не только дата начала чернобыльской трагедии. Это и набат, возвестивший общество об окончательном прозрении, о переполнившей чашу терпения капле, которая через пять лет привела Украину к отделению от СССР, начав его полный распад. «Пропуск в зону Чернобыль» весь пропитан сиею мыслью, подтверждая правдивость антологии. А в то же время – вызывая чувство всеобщей нашей вины: мы ведь сами просмотрели, недоглядели на протяжении десятилетий - мелочь за мелочью - всё то, что в результате привело к абсурду Системы, с которой жили полусытно-полусчастливо-получестно; концентрацией которого стала глобальная чернобыльская беда. Так не естественен ли вопрос, сформулированный одним из мэтров современной украинской поэзии, публицистом и общественным деятелем Борисом Олейником в поэме «Семь»:
«...Куди ж ти дививсь, коли діти твоєї надії,
Руйнуючи спокій іще праслов’янських пластів,
Заклали реактор, як міну повільної дії,
Під саму колиску твоїх однокровних братів!»
Семеро, о которых поэзия – это жертвы чернобыльского кошмара: первые, уничтоженные радиацией пожарники Виктор Кибенок, Николай Ващук, Василий Игнатенко, Николай Титенко, Владимир Тищур, Владимир Правик. А седьмой – человек сугубо штатский: кинорежиссёр Владимир Шевченко, снимавший хронику той неравной битвы с атомным монстром.
...Оторвался от чтения, подошёл к окну. Хоть и грозят нам глобальным потеплением, а морозы здесь, в Бостоне, ударили в феврале арктические. За окном прохожие ёжатся, но на небо смотрят весело: ни единой тучки - лишь прозрачная голубизна. И море солнца! А у меня перед глазами такой же объятый солнцем день. Только летний. Только 20-летней давности. Только не здесь, а на противоположном полушарии, в центре Европы. И ржавая колючая проволока в том центре, который Украиной зовётся.
Точнее – на Киевщине, в Полесском районе. Часть его оказалась в 30-километровой зоне Чернобыльской АЭС. Ржавая «колючка» - как раз граница. Ноги стоят на «хорошем» месте, а вытяну вперёд, за проволоку, руку - она уже в зоне. Там находится и маслозавод, ради которого приехал в командировку. Он остановлен, а молоко, предназначенное для него, должно между «чистыми» маслозаводами распределяться, но пока суд да дело, бюрократическая неразбериха вышла. Куда в те времена люди чаще жаловались? Не властям же - в них верить как-то не получалось - а в прессу, которая представлялась всесильной, свободной и смелой. Вот и водители молоковозов пожаловались: гоняют их туда-сюда из-за неразберихи, молоко в автоцистернах – сырьё для будущего масла - скисает, а масло же это ох, как людям сгодилось бы, тем более, сейчас, в чернобыльскую и сплошь дефицитную пору.
Так состоялось моё первое соприкосновение с 30-километровой зоной. А потом... Потом – знакомство с теми, чьи судьбы та зона искорёжила, сама став их судьбой.
«Цей край, де замолодь озонна,
Де пущі, луки та поля,
Жорстоко нині зветься - «Зона»
(Зола зело тут спопеля)», -
пояснил известный украинский поэт Станислав Зинчук.
«Зона» – не только пущи, луга и поля, это не просто географическая песчинка, это вообще не место, не территория, не пространство. Чернобыльская зона – это историческое явление! Не случайно, рассказывая о ней в антологии, поэты разных направлений то и дело прибегают к ретроспективе. Потому что атомный монстр, грубо посягнувший на девственность края, задел и его древние корни, не изменив, впрочем, «устойчивости» этой земли.
«Скачуть, скачуть Україною
Вражі турки, дика татарва,
Знов журою удовиною
Під копитьма полягла трава.»
Нині ти вже не пригноблена.
Хоч бідою знов заскочена,
І стоїш напівзчорноблена,
І стоїш напівзмосковщена,
З рідним словом, із калиною
Залишилась Україною», –
оглядывает исторический путь Владимир Забаштанский.
И разве не понятно, что заставило несколько десятков стариков остаться жить там, где жить по соображениям безопасности их здоровья запрещено, да и условий для этого нет? Ничего не поделаешь - корни!.. В данном случае это не высокопарный термин, это чувство, заложенное генами, которое сродни привязанности к материнской груди.
«Каждая жменька отой земли мою руку знает. Что ж, я всё это покину?.. Я всю жизнь на земле. И кормиться от земли привыкла...» - спокойно объясняла мне, непонятливому, 78-летняя бабулька, переупрямившая «начальство», которое долго пыталось её уговорить эвакуироваться вместе со всеми. Для её же здоровья. Ещё и компенсацию обещали...
- Та яке здоровье в чужому месте?.. - возмущалась.
И продолжает жить в старенькой хате, где и сама на свет появилась, и детей родила, по свету разлетевшихся.
«Залісся, Лелів, Копачі...
Які чарівні назви древні!
Тепер дарма не клопочись:
Їх мешкнці лишили кревні», -
печально итожит поэт Станіслав Зінчук. И резче оживает всё это – словно сфокусировался объектив памяти, будто и не промчались два десятилетия.
А ещё Витька из Припяти вспомнился. Мы познакомились года через два после чернобыльского апреля. Тёмная шевелюра казалась ещё роскошнее на фоне бледненького личика. 13-летний, щупленький, он задавал жару сёстрам и нянькам гематологического отделения Киевской областной клинической больницы. Только всеобщую любимицу Марту Осиповну Беленькую - завотделением и главного гематолога Киевщины - побаивался. Она, вроде, не страшная: низенькая, добрая, но курит, как мужик, и голосом низким как сказанёт - все вокруг притихнут.
26 апреля 1986 года Витька с пацанами небольшой велопробег устроили. Не обращая внимания на запруженные ни с того ни с сего милиционерами улицы города, помчались к лесу. По Припяти гонять на велосипеде - одно удовольствие: кругом асфальт, бетонка, молоденькие деревца, новенькие многоэтажки и высокое-превысокое голубое небо. А завидели ЧАЭС - словно ошалели: крышу-то на четвертом блоке как ветром сдунуло. Витька, самый сообразительный, всем скомандовал: "Атас!.." Так он сам рассказывал. Правда, в другой раз утверждал, что видел там и НЛО с пришельцами. Выдумщик! Но тому, что был там, поблизости от блока, Марта Осиповна верила. Анализы крови подтверждают.
Ещё через два года снова увидел Витьку. Теперь в холле бывшей клиники элитного обллечсанупра, которую отдали "чернобыльцам". Встретились как давние знакомцы – я теперь на равном с ним положении был - как пациент. Только палаты разные. В общем-то находиться здесь Витька не должен бы - больница для взрослых. Но поскольку целый "букет" хворей у него объявился, а сюда приезжали необходимые ему именитые консультанты даже из Москвы, то решили Витьку подержать в этих стенах, то и дело переводя из одного отделения в другое. Он не роптал - ничего страшного, даже весело. Забавлял всех. Создал теорию: если стоять на голове, то кровь - даже плохая - лучше мозги "заводит". И перед началом фильма, когда все в холле собираются, устраивает "цирк" возле телевизора: стоит себе на голове и ухмыляется.
- Ну, пожалуйста, ради меня: сделай сегодня исключение, дай доработать спокойно смену, - умоляла старшая сестра.
Вот тогда он и произнес фразу, которая крепко в память врезалась, и которую всякий раз вспоминаю, как о той катастрофе думаю: «Если из каждого правила делать исключения, то, ого, сколько будет исключений! Все привыкнут, и для чего тогда правила?.."»
Не в бровь, а в глаз: когда исключения часто повторяются, они становятся нормой, превращаются в абсурдные правила, неизменно оборачивающиеся нехорошими последствиями. А ведь стиль всей той не такой уж давней советской жизни как раз и сводился к тому, что отклонения у нас становились привычной нормой. Чернобыльская эпопея - порождение той жизни, чему ж удивляться? Очевидно и другое: кабы не таким абсурдным был стиль жизни, меньшими бы потерями обернулась и чернобыльская трагедия. Может - кто знает - не было б её вовсе?
А мальчик Витька... Его уже нет. Об этом Марта Осиповна поведала. Победил острый лейкоз. Незадолго до смерти паспорт получил как 16-летний. Через два месяца родные ту книжечку сдавали при оформлении похорон. Убивались: что же это за время такое, когда они своего ребенка пережили?
«Приговор объявлен до срока, без амнистий карает лейкоз.
Ах, Миколка! И сколько их, сколько
глаз таких же, уставших от слёз!..
Любовь Сирота – автор поэмы «Припятская береста» - писала о годовалом Миколке. Но сколько таких – миколок, иванчиков, богданчиков... Годовалых, десятилетних, 16-летних, как Витька...
* * *
«Черноб’ыльник, черноб’ыл, черноб’ыль –
это полынь,
это быльник»...
точнее, чем обозначил ноющую боль Игорь Михалевич-Каплан – тоже соавтор антологии - в стихотворении «Призрак», не скажешь. Быль черна и горька, как полынь. Но куда от были денешься? Можно ли её перечеркнуть? Можно ль забыть? И надо ли забывать? «Перепустка до зони Чорнобиль» доказывает обратное. Каждым поэтическим произведением. Каждым автором.
Пожалуй, одна из особенностей антологии в том, что, независимо от степени известности поэтов, стихи вызывают одинаковой силы эмоциональный накал. Будь то украинские поэтические «звёзды» Иван Драч, Борис Олейник, Дмитро Павлычко, Микола Руденко, чья поэма «Атомний цвинтар» («Атомное кладбище» - А.Б.), отрывки из которой приводятся в антологии, почти два десятилетия пролежала в КГБ в 50-томном деле поэта-диссидента (поэма была написана задолго до чернобыльской трагедии); или будь то те, кто лишь стремится к когорте маститых.
Пройдёт время. Обращаясь к событиям чернобыльской эпопеи, имеющей начало, но не имеющей конца, историки, литературоведы не смогут обойти вниманием эту поэтическую антологию. Потому, что, будучи произведением художественным, она документальна. И публицистична. И честна.
Бостон
