Обзор сайта


Партнеры проекта
Торговый портал TATET.ua
Платформа магазинов TATET.net
Мир путешествий с way2way

Опрос

Нужно ли удалить граффити в Припяти?:

"Ностальгия", Валерий Ломакин, бывший СИУР, НСРЦ и НСБ ЧАЭС

Как сейчас помню 01.08.1972 г., когда я после окончания Одесского политехнического института приехал на ЧАЭС как молодой специалист согласно, распределения на объекты атомной энергетики. К сожалению, в моем направлении на работу было указано «…на строительство ЧАЭС» и поэтому вместо того, чтобы попасть в Дирекцию строящейся ЧАЭС, для работы в будущем в эксплуатации, я был принят в производственно-технический отдел (ПТО) Управления строительства ЧАЭС.

Принимал меня на работу  начальник Управления строительства ЧАЭС Василий Трофимович Кизима. Он был немногословен и объяснил, почему была сделана заявка на такую специальность как «Атомные электрические станции и установки» именно для строителей ЧАЭС. Дело в том, что Трест «Кременчуг ГЭСстрой», в составе которого и находится Управление строительства ЧАЭС, впервые участвует в строительстве атомной станции и поэтому нашим специалистам строителям обязательно нужны «атомщики», что бы при выполнении строительных работ учитывать специфику объекта, понимать и знать важность и значимость технологии строительства с точки зрения будущей безопасной эксплуатации ЧАЭС. Так я начал работать в ПТО УС ЧАЭС на должности старшего инженера с окладом 160 руб., на то время деньги неплохие для молодого специалиста, хотя я себя молодым и не считал, мне было без малого 29 лет и за плечами два года производства, четыре года службы в ВМФ и пять лет учебы в институте.

В  ПТО мне было работать интересно, хотя мысль о переходе в Дирекцию строящейся ЧАЭС меня не покидала, я ведь не на строителя учился, но перейти было не просто.

Во-первых, штатное расписание Дирекции строящейся ЧАЭС пока еще не позволяло меня принять т.к. было мизерным, а во-вторых, как молодой специалист для перехода в Дирекцию я должен был иметь согласие УС ЧАЭС т.е. В.Т.Кизимы. В ПТО коллектив был небольшой, всех я уже не помню, но остались приятные впечатления о начальнике ПТО Викторе Ивановиче Малееве, Толе Искре, Галине Рыбалко и, конечно, о строителе 30-х годов Девятисильном, к сожалению имени и отчества его не помню. Этот удивительный человек зажигал своей энергией и энтузиазмом весь коллектив, несмотря на то, что был значительно старше всех нас. Стариком его назвать было нельзя, поручения он давал четкие и ясные, говорил всегда с улыбкой и затаенной искринкой в глазах, сам работу выполнял быстро и говорил, что вот мы  молодцы, так держать, а еще он бегал кроссы утром перед работой и обязательно купался в реке.

Работу в ПТО мне приходилось выполнять разную, но запомнилась  одна, которая была очень ответственная. Необходимо было выполнить прочностные расчеты сварных бандажей на дымовую трубу пуско-резервной котельной (ПРК). Благо, что в ПТО было достаточное количество справочных материалов, которые помогли мне выполнить расчет, так как по моей специальности ничего подобного я ранее не делал ни в курсовых работах, ни в дипломной.

На всю жизнь мне запомнился праздник – День Строителя 15 августа 1972 года. Это был необычный день, потому что в этот день был залит первый кубометр бетона в фундамент деаэраторной этажерки первой очереди ЧАЭС на торжественном митинге, который проходил на площадке строительства ЧАЭС. В бетон первого кубометра была заложена нержавеющая капсула, с письмом к будущим поколениям, на митинг прилетел из Москвы министр энергетики СССР П.С.Непорожний и приветствовал своими поздравлениями с началом строительства всех присутствующих. Все торжество прошло с большим подъемом значимости и важности для страны начала строительства первой на Украине АЭС. Правда, тогда среди присутствующих ходила такая байка, как будто бы рабочий, отец многодетной семьи, обратился к министру с жалобой, что ему не выделили обещанную квартиру. На что министр тут же отреагировал: «Где ваше заявление, давайте я подпишу», но заявления у рабочего с собой не было, тогда министр сказал: «Ну, извини, дорогой я спешу, меня ждет вертолет».

В сентябре, а точнее 21.09.72г., с согласия В.Т.Кизимы, я был уволен по переводу в Дирекцию строящейся ЧАЭС и принят на должность инженера ПТО с окладом 110 руб.  Чувствуете разницу в деньгах и должности? Но уж очень я хотел работать в будущем в эксплуатации ЧАЭС, поскольку меня в институте этому учили, да и атомный флот СССР многое мне дал.

Моим коллегой и старшим по работе был Алфимов Б.Е. с которым мы, будучи кураторами, по приемке внутренних и внешних сетей (тепловых, водоводов, канализации и др.) не одни сапоги износили, ведь приходилось в любую погоду осматривать трубопроводы при гидроиспытаниях в траншеях, в подвалах и т.п. Необходимо сказать, что Алфимов Б.Е. всегда при выполнении нашей работы проявлял энтузиазм и оценивал ее с точки зрения будущего нашей строящейся Припяти. Он был принципиальным, но в тоже время человеком тактичным, понимая, что и у сдающих нам объекты монтажников и строителей есть определенные трудности и проблемы, с которыми необходимо считаться.

Принимая внутренние сети школ, детсадов и жилых домов, Алфимов Б.Е. всегда напоминал сдающему прорабу или бригадиру, что здесь будут учиться и воспитываться дети, в том числе из его бригады, участка, а в домах будут жить простые труженики, такие же, как мы с вами и халтурить не позволим – это преступление.

Вспоминаю, был такой необычный случай. Несколько суток подряд бригада участка сантехников не могла сдать в эксплуатацию водовод, проходящий вдоль коттеджей, где жили руководители управления строительства, в том числе и Кизима В.Т. Была зима, трубопроводы чугунные, провести гидравлику было очень трудно и вот в очередной раз утром, около семи утра, договорились о приемке. Я принимал один, не помню, по какой причине отсутствовал Алфимов Б.Е., только начали испытание, приехал на машине Кизима В.Т. Он  знал, что никак не могут сдать водовод, и тут же мне сказал, что он вместо прораба будет мне сдавать магистраль. Опресовали, зафиксировали давление, как и положено 10 минут выдержки и давление снизилось почти на 0,5кг/см2, причем манометры образцовые т.е. врать не будут, Кизима В.Т. махнул рукой и сказал прорабу – устраняйте. По человечески, ребят было жалко, они трудились вот уже несколько суток подряд, но и закапывать трубы с таким дефектом, который был пока не обнаружен нельзя, т.к. все равно он проявится впоследствии. Суть проблемы была в переходнике с чугуна на уголок из стали, в конце, концов, к концу рабочего дня водовод был сдан.

Вспоминаю, как Алфимов Б.Е. убедил директора Брюханова В.П. сделать исключение на водозаборе г. Припяти и пробурить одну скважину на меловой горизонт (240 метров), остальные скважины были где-то от 70 до 90 метров, деньги на такую работу с трудом,  но нашли. Чудесная была вода, в г. Чернобыле такие скважины давали минералку «Чернобыльская», но, к сожалению где-то через год, дебет скважины сильно снизился, как говорили «запесковала». Технология  бурения такой скважины непростая и факторов, влияющих на ее дебет немало. Все скважины водозабора г.Припяти бурили и монтировали общий  коллектор специалисты Бориспольского ПМК. Произвел на меня  впечатление бригадир этих спецов Охрименко Я.С., который жил в селе Старые Шепеличи. Работа его зажигала, он был человеком с юмором и свое дело выполнял с большим энтузиазмом и истинно украинской смекалкой, при этом никогда не кичился перед рабочими, что он знает больше них и показывал пример своим трудом, что бы уложиться в поставленные сроки ввода водозабора. К сожалению после 1986г. он умер, царство ему небесное.

Алфимов Б.Е. , где-то в 1974 г., предложил директору ЧАЭС организовать яхт-клуб, для того что бы детей г.Припяти увлечь замечательным спортом яхтсменов. Брюханов В.П. оказал поддержку, и наше будущее поколение вместо ленивого безделья с удовольствием занималось водным спортом (академгребля, гонки на шверботах и каноэ и т.д.). Для организации и поддержки яхт - клуба, откликнулись и другие организации строительства ЧАЭС, был построен эллинг для гребных и парусных судов. Благодаря инициативе и деловой организации этой деятельности в лице Алфимова Б.Е., были  приобретены в странах Балтии, хотя и поношенные, но вполне пригодные, после ремонта своими силами гребные и парусные суда, и начались тренировки с последующими соревнованиями. Детвора с удовольствием занималась ремонтом судов и с гордостью впоследствии участвовала в соревнованиях, так как многое было сделано своими руками под руководством того же Бориса Евгеньевича Алфимова, который гордился своими воспитанниками. Надо сказать, что даже в г. Славутиче это дело не умерло и дети участвовали в гонках на Черном море.

С Алфимовым Б.Е. мы не только работали вместе, мы вместе и отдыхали (рыбачили, охотились, отмечали праздники и т.д.). Впоследствии, когда я перешел работать в реакторно-турбинный цех, мы практически поддерживали с ним дружеские отношения и только переезд его в г.Славутич, а меня в г.Киев сделали свое дело – редко видимся, однако никогда не забываем прошлого и стараемся поддержать друг друга. До работы на ЧАЭС я никогда охотником не был, а Борис Алфимов увлек меня охотой и надолго. Ружье 16-го калибра  дал мне как бы в аренду мой однокурсник по институту, с которым мы долгое время были в дружеских отношениях, замечательный человек Николай Жильченко. Стрелял я неплохо, так как занимался этим спортом еще с юности и даже принимал участие в соревнованиях от коллектива ЧАЭС на первенстве Киевской области. Но ружье – не малокалиберная винтовка, его нужно было освоить и конечно иметь все необходимое для профилактики, зарядки и т.д. Охотился я очень часто и в одиночку, и были успехи, даже как-то лисицу обманул и взял ее. Но вот был один случай, когда меня пригласил Борис Алфимов на охоту на кабанов.

Подробности описывать не буду, но я в первые, участвовал в такой коллективной охоте, где всем руководил егерь. Фактически это было в Белоруссии, лес, рядом картофельное поле, мороз, но снега было еще мало, кабаны поздно вечером и ночью роют землю и ищут не до конца убранный картофель. Когда все участники охоты выбрали жертву и выстрелили залпом,  кабан на моих глазах, подпрыгнул вверх и упал на спину и был убит как заяц. Борис тогда мне сказал: ты это видишь в первый и последний раз, этот кабан получил две пули в голову и в глаз, обычно кабан как сильное животное, даже очень раненое, долгое время убегает, причем запутывает следы от собак, которые бегут за ним и может залечь в болоте, где его невозможно найти.

Дальше было такое, которое, я увидел тоже  впервые. Егерь пригласил нас на ужин, после сеней на входе в рубленую избу была громадная для моего взора комната, где стоял большой деревянный стол, ближе к дальнему углу была печь, наверху которой лежали человек пять детишек. Хозяйка накрыла стол, простой, но очень аппетитный. Здесь была квашеная капуста, тонко нарезанное сало, вареная  картошка, от которой шел приятный аромат с паром, лук и черный красивый украинский хлеб. Хозяин отодвинул в сторону пару досок в полу и вытащил алюминиевую 20 –ти литровую канистру самогона. Всем налили по гранчаку, это полный граненый стакан в 250 грамм, я был в шоке, хотя выпить под такую закуску было не грех, но за один раз столько? В общем, я был как бы «белой вороной», но пил самогон в три присеста. Товарищи егеря, да и наши охотники выпили очень много, но как ни странно, никто серьезно не «окосел».

Затем вышли из дому и поделили кабана. Надо сказать, что гениталии ему вырезали сразу после того, как убили, это закон, которого я не знал, иначе мясо его будет отдавать мочой. Сам процесс дележки, для меня не сведущего, был по законам охотников обычный. Кабана разделали на определенные части и егерь, повернувшись спиной, к разделанной туши кабана, а его помощник выбирал любую часть туши и спрашивал: «Это кому?» егерь называл имя любого участника охоты мне, досталась задняя часть – бедро. Затем все припятские уехали домой с трофеями. Жена моя утром посмотрела на эту заднюю ногу дикого кабана, которая лежала на балконе и сказала, что мясо темное и, что она не знает, что с ним делать и как приготовить из него что-нибудь.

Тогда  я пошел к Борису Алфимову, у него как раз была в гостях его мама, которая уже приготовила рулет из мяса кабана, запеченный в духовке и который очень вкусно издавал приятный запах чеснока и других специй, она отрезала мне небольшой кусок этого рулета и сказала, что если вам понравиться, тогда пусть жена твоя приходит ко мне и я научу ее как приготовить такой же рулет. Скажу честно, никогда не думал, что можно было приготовить такую  вкуснятину. Мы долго ели приготовленную таким способом снедь и угощали коллег по работе. Борис Алфимов был охотник с большим стажем и его мама, царство ей небесное, давно научилась готовить вкусную пищу из диких животных и птиц.

Как-то с моим соседом на реке Припять подстрелили большую северную утку, была поздняя и холодная осень. Приготовили ее с тушеной картошкой и с удовольствием, под рюмочку, поужинали. На следующий день утром мы решили позавтракать и когда открыли кастрюлю с тушеной уткой и картошкой – то дышать было не чем, запах рыбы перебил все наши специи, пришлось все это выбросить. Вот что значит не иметь опыта приготовления охотничьей добычи!

Работая в ПТО Дирекции строящейся ЧАЭС, впоследствии – в отделе капитального строительства (ОКС), я по работе, да и в быту общался с замечательными людьми, которых вспоминаю и сегодня, это – Шикинов Н.М., Волошко В.П., Штейнберг Н.А., Гундар В.И., Климов С.В. и многие другие. Хочу подчеркнуть, что в то далекое время – 1972 и середина 1973 года, в Дирекции строящейся ЧАЭС количество работников было около 45-55 человек и нужно сказать, что директор В.П.  Брюханов не только четко и грамотно руководил коллективом, но и всегда старался помочь, поддержать и обнадежить всех нас, понимая, что небольшие оклады и не совсем простая, а порой и рутинная работа психологически давит на человека, а перспектива где-то далеко, далеко… Я не буду вспоминать подробности, их достаточно много, но хочу сказать, что ему стоило не мало сил для того, что бы в кратчайшие сроки обеспечить своих работников жильем, поддерживать качество строительства и монтажа на должном уровне, форсировать строительство пуско-резервной котельной (ПРК) и т.д. Там, где было трудно и надо было принимать однозначное решение, он лично вникал в дело и решал, как необходимо поступить с пользой и меньшими затратами.

Я вспоминаю, мне было поручено принять цистерну с присадками для мазута ПРК. Так случилось, что начальника ПРК Гундара В.И. в тот момент в поселке не было, а я был ранее направлен к нему в помощь, по приемке насосов и котлов ПРК, и мне пришлось принимать цистерну с этими присадками, которые необходимо было слить в хранилище мазута. Котельная еще не работала. Была зима, холод дикий, ветер, я то думал, что все просто открыли шандорину цистерны и слили, но присадки от холода превратились в густую кашу и конечно слить их было невозможно. Приехал Брюханов В.П., дал указание разогревать цистерну с присадками паром от котловагонов на площадке строителей. Не буду излагать, как это было, было не просто, но важен факт, что директор очень четко понимал ситуацию и мне, не знающему, что такое присадки помог сделать все, чтобы я выполнил, поставленную задачу.

Был и такой случай чисто бытовой, приехала ко мне жена, на сутки, время – ноябрь, а мы всей дирекцией проводим субботник, ну убираем листву и т.п., а у нее билет на самолет из Чернобыля на 14-00, мужик, который пообещал отвезти на самолет сказал, что есть проблемы с двигателем и он не сможет выполнить мою просьбу. Конечно я в ауте, но что делать? Иду к Брюханову В.П., понимая, что конечно я идиот, идти к директору с таким вопросом как бы не совсем тактично. Но другого пути не вижу, так как из Киева у жены самолет в Москву, а из Москвы в Ашхабад и если сейчас она не улетит во время из Чернобыля, то перелет в Ашхабад сорвется, а ей необходимо быть на работе вовремя. Брюханов В.П. никаких вопросов не задает, это меня очень удивило, дает УАЗИК, правда я сижу в кузове и дубею, но мы с женой успеваем на самолет из Чернобыля в Киев, а это главное.

Не смотря на прошедшие годы, сила духа Виктора Петровича меня поражает и сегодня, он не сломался, не упал духом, он живет, трудится и приносит пользу, как говорят отечеству, дай ему бог здоровья!

Где-то к концу 1973 года нас, молодых спецов – это Николай Кориков, Володя Хохлов, Володя Кирилюк и я в том числе, определили, как технологов. Хотя, какие же мы были молодые! Кориков прошел школу бетонщика на стройке и даже умудрился долгое время совмещать учебу на стационаре с работой на стройке, причем учился на отлично и  был на своей работе награжден медалью, не помню какой. Хохлов после окончания Томского политеха отслужил два года в Житомирской области офицером на ракетной точке. Кирилюк тоже бывший строитель и только потом окончил МЭИ, причем был старше всех нас (год рождения 1942). Я имел за плечами четыре года службы на атомном подводном флоте и два года производственного стажа и только лишь потом – пять лет учебы в институте и был моложе Кирилюка всего на один год. Так что, были мы не просто, «зелеными» юнцами и было у всех нас желание работать на ЧАЭС, а в будущем в эксплуатации. Фактически уже начали формироваться цеха, был принят на работу Дятлов Анатолий Степанович, как зам. начальника реакторного цеха, хотя впоследствии был создан реакторно-турбинный цех, но перед пуском блока №1, все таки цеха разделились на реакторный и турбинный.

Первичной работой нас как технологов, была работа с архивом, т.е. наша задача была в том, что бы приходящие от проектантов чертежи отсортировать по цехам и по системам на монтаж и на будущую эксплуатацию, работа рутинная, но очень важная. Вспоминаю такой анекдотический случай! Как-то Володя Кирилюк не выполнил задание, причем неоднократно поставленное Дятловым А.С. по работе с чертежами. Было организовано и проведено открытое партийное собрание, на котором Кирилюк должен был ответить, почему он неоднократно срывал поставленную задачу. В ответ на предъявленные ему претензии он заявил: «Вот Вы (Дятлов А.С.) являетесь, как коммунист моим, старшим товарищем по партии, тогда почему Вы мне не подсказали, как необходимо поправить дело, а теперь требуете выговор мне занести в мою карточку, а это уже не справедливо, не по-партийному, хотя конечно я понимаю, что делал ошибки в работе».

Я, конечно, дословно всего не помню, пишу по памяти, но помню, как Анатолий Степанович, просто опешил от такого поворота событий. Вообще Кирилюк на протяжении своей работы на ЧАЭС всегда был неким оригиналом, да и всегда как-то выпячивал свою национальность украинца и считал, что раз это первая на Украине АЭС, то должно отдаваться  предпочтение украинцам. О его победах и неудачах я в последствии еще напишу, но чисто по-человечески мне его и до сих пор жалко, он многое не мог понять и воспринимал все товарищеские советы с обидой.

Не буду рассказывать, как мы занимались работой по приемке расточки схем реактора. Но это была интересная и ответственная работа, контролировал эту работу не только Дятлов А.С., но и главный инженер Акинфиев В.П. Сейчас уже не помню, когда разделились цеха, но помню, как мы работали с чертежами и инструкциями, а так же выполняли приемку оборудования и систем из монтажа при этом размещались в тесных вагончиках, в лесу, напротив будущего здания управления строительства. Нам всем, будущим эксплуатационникам, необходимо было готовиться к экзаменам на должность, но работа занимала значительную часть времени. Дятлов А.С. всегда подчеркивал, что надо учиться в не рабочее время, поскольку рутина кураторской работы не дает времени на учебу. Вот мы и оставались после рабочего дня и занимались самоподготовкой.

Но у Роберта Денисовича Фроловского было на этот счет свое мнение, он всегда, когда многие из нас оставались после работы и учились, говорил, что надо успевать все делать в течении рабочего дня, а после работы заниматься домашними делами. Получилось впоследствии так, что Фроловский Р.Д. был назначен на должность начальника реакторного цеха, Дятлов А.С. был его заместителем по эксплуатации. Тарас Григорьевич Плохий был назначен на должность начальника турбинного цеха.

В тоже время, где-то к концу 1974 года были приняты на работу специалисты из атомной промышленности г. Томска, Красноярска и с тепловых станций, многие из них были назначены на должности начальников смены блока (НСБ) и начальников смены станций (НСС). Вспоминается такой случай, когда один НСС указал Фроловскому Р.Д. на то, что вот назначены на должность старшего инженера по управлению реактором (СИУР) молодые и не опытные специалисты, в числе которых пребывал уже и я. Разговор происходил при нас, неопытных и молодых. Р.Д. Фроловский тогда сказал этому НСС, а это был Рогожкин Б.В., с которым мне при эксплуатации и пуске первого блока ЧАЭС пришлось вместе работать, что ты Борис Васильевич тоже начинал молодым и неопытным, так не надо ребят унижать, все мы были когда-то молодыми и неопытными. Надо сказать, что Рогожкин Б.В. всегда кичился тем, что начинал свою деятельность в атомной промышленности с Курчатовым, но мне было стыдно за него, потому что первый экзамен на комиссии по физпуску первого блока он провалил и сдал на «двойку». С тех пор я и понял, что он больше играет, чем умеет и что-то знает. Я вспоминаю как он приходил на блочный щит, а тогда было престижно обогнать другую смену по выработке электроэнергии, и пытался мне диктовать поднять мощность реактора свыше номинала, на что я ему отвечал, что вот есть автоматический регулятор по поддержанию мощности,  есть еще и регламент по эксплуатации, который я нарушать не буду. Что там говорить, он на всю жизнь оставил у меня негативное представление о себе. Да и во время аварии в 1986 году, когда он был в ту ночь НСС, он не проявил себя достойно, а ребята  блочники, операторы, дозиметристы все пытались спасти реактор, и ни кто не верил, что его уже нет. Многих ребят давно уже нет в живых, тех которые не прятались за чужие спины, а подставляли свою грудь под этого монстра РБМК и я не знаю, как спится тем, кто просто устранился от своих обязанностей, но остался жив,  бог им судья, а мужикам  достойным – царство небесное.

Ну, об аварии 1986 года отдельный разговор, хотя  я лично в ночь там не был. В своей книге « Как это было», очень подробно все описал покойный Анатолий Степанович Дятлов. Хочу только добавить, что за два года эксплуатации реактора на четвертом блоке были извлечены все дополнительные поглотители нейтронов (ДП), об этом у А.С.Дятлова тоже сказано, но вот кто приложил к этому «руку»? Эту идею произвели в жизнь с подачи физиков нашей несчастной ЧАЭС и поддержали (согласовали) как конструктор  РБМК (НИКИЭТ), так и научный руководитель, институт Курчатова, причем, зная о том что этот монстр и с ДП достаточно сложен в управлении и имеет очень неблагоприятную физику с момента своего рождения.

Недавно в интернете, на сайте «Припять.ком» были опубликованы, начитанные на пленку откровения В.А.Легасова по поводу аварии на ЧАЭС, которые были, не знаю кем, положены на бумагу. Наибольший интерес, на мой взгляд, интервью, которое дал В.А.Легасов  А.А.Адамовичу. Статья большая, но кратко попытаюсь изложить ее суть.

Со слов Легасова В.А. к началу 60-х годов СССР отстала от зарубежной атомной энергетики на 10 лет и все потому что имел место Госплановский просчет,  рассчитанный на то, что у нас хватит органического топлива на много лет и в СССР АЭС больше строить нет необходимости и это после пуска АЭС В Обнинске, в Белоярке  и Ново - Воронеже. Но в начале 60-х годов стало ясно, что Европейская часть Союза, где сосредоточено 80 процентов и населения и промышленности, на привозном топливе не проживет – это накладно дорого, а Донецкий уголек тоже слишком дорог и добыча его стала уменьшаться. Вот тогда-то и  поняли, что неизбежность развития атомной энергетики стала очевидной.

Десять лет на атомную энергетику деньги не вкладывали, а тут надо форсировать ее развитие и где взять деньги…И вот с этого момента рождается, конечно же дешевый, по отношению к Мировым стандартам РБМК, но который Мировым стандартам безопасности абсолютно не соответствует.

Во-первых,  он проектируется без контаймента, как его называют на западе, а мы, говорит В.А.Легасов, называем просто колпак, и  в случае серьезной аварии весь выброс радиоактивных продуктов не выйдет за границу этого колпака. А если его предусмотреть в проекте РБМК то это удорожит проект на 25-30 процентов, а поскольку денежки на атомную энергетику Госпланом выдавались строго заданные, то это значит на 25-30 процентов построить меньше, в заданный срок атомных электростанций

Во-вторых, в РБМК была всего одна система аварийной защиты, что является грубейшим нарушением принципов безопасности, который гласит, что любой реактор должен иметь по крайней мере две системы защиты, причем они должны действовать на независимых физических принципах и одна, из двух систем, от оператора не должна зависеть.

Далее Легасов В.А. называет руководство ЧАЭС и операторов преступниками, но самые главные преступники, говорит он – это те руководители энергетики 60-х годов, которые дали открытую дорогу РБМК в нарушении философии и принципов безопасности. Он приводит пример как для не согласных, причем значимых для атомной энергетики ученным института им. Курчатова создавали атмосферу не уважения и они покидали институт. О себе, при упоминании об аварийной защите РБМК он говорит, что если бы конструктора услышали меня и мои коллеги из моего собственного Института, они бы стали меня сейчас рвать на куски, потому, что они считают, что оказывается, я не понимаю философию безопасности.

По сути откровения В.А.Легасова говорят о том, что рождение РБМК -это преступная философия безопасности Советской атомной энергетики и если бы руководствовались принципами безопасности такой реактор не мог появиться вообще. Я прокомментировал всего два аспекта затронутые в интервью, а их там значительно больше, что касается вины персонала,  о которой он тоже говорит, то я скажу следующее:

-во - первых, кто не знает технологию эксплуатации РБМК тот не может дать объективную оценку действиям персонала;

-во – вторых, могла ли страна, имеющая более десятка РБМК, заявить мировой общественности, что эксплуатация этого реактора небезопасна, в таком случае пришлось бы их остановить, что  нанесло бы значительный ущерб  экономике.

 

Конечно, внедрение около сотни технических мероприятий после аварии улучшили безопасность его эксплуатации, но по-моему мнению этот реактор и сегодня не безопасен, а главное, как и говорил В.А.Легасов, колпака на нем как не было так и нет, да и не будет и не дай бог случись беда, даже и не такого масштаба как на ЧАЭС «загадит» он большие расстояния.

А теперь о стажировке наших специалистов ЧАЭС на Ленинградской атомной станции (ЛАЭС). Для многих из нас, кто впервые знакомился с РБМК, не только по описаниям и инструкциям, а с работающими двумя энергоблоками ЛАЭС это была очень полезная школа. Я вместе с другими моими коллегами по работе тоже прошел двухмесячную стажировку на ЛАЭС. Было это где-то в июле-августе 1975 года. Жили мы в станционном общежитии, так случилось, что я жил вместе с Анатолием Васильевичем Крятом, он стажировался на начальника смены реакторного цеха (НС РЦ), я на старшего инженера по управлению реактором (СИУР). Мы были прикреплены к одной из смен и ходили на работу по вахтам, но поскольку график стажировки был напряженным, так как нам было необходимо сдать приличное количество экзаменов, мы часто приходили на работу и в выходные дни. Для примера могу сказать, что экзамен по системе управления защитой (СУЗ) я сдавал в два захода, первый – шесть часов, второй три часа – итого девять часов вопросов и ответов на них. Да было нелегко, трудно, но мы все, кто прошел эту стажировку и получил справку о сдаче экзаменов на должность, а так же те, кто поработал самостоятельно, конечно условно, поскольку негласно, руководство ЛАЭС запрещало нам работать самостоятельно даже под наблюдением наших наставников-операторов. Но, тем не менее, мой наставник СИУР Женя Долганов, когда мы работали в ночную смену, разрешал мне поработать самостоятельно и даже однажды я ему помог после срабатывания аварийной защиты вывести ректор на мощность.

Дело в том, что оператору по управлению реактором необходимо, после срабатывания защиты (когда реактор полностью заглох) выводить его на мощность и при этом контролировать большое количество параметров. Факторов, влияющих на выполнение четкой работы оператора без нарушений регламента и инструкций достаточное количество, но когда есть посторонний глаз, который не обременен ответственностью, он видит больше, потому что практически спокоен.

Здесь уместно привести такой случай. Как-то, работая на первом блоке ЧАЭС, я так же после срабатывания аварийной защиты, выводил реактор на мощность. Было нелегко, на блочный щит лилась вода с деаэраторной этажерки, над пультами подвесили пленку, что бы их не заливало, а тут еще старая совдеповская задача – выполнение плана по энерговыработке. Практически я извлек все стержни СУЗ, оставив в реакторе как и положено ранее было по регламенту не менее 10 стержней, а реактор молчит, чуть пойдет период разгона и завалиться, все начальство в лице директора ЧАЭС и других расстроены, а я считал, что сделал все что мог и тут буквально в этот момент приходит новая смена нас менять (мы работали с 16 00 и до 00 00). Менять меня должен был Валера Беляев, практический стаж у него по управлению реактором начинался еще в Красноярске и был, конечно, больше, чем у меня, но дело даже не в этом. Смену сдавать не разрешили и он, как мне кажется, просто спокойным свежим взглядом увидел и подсказал мне, что на одном из автоматических регуляторов четыре стержня,  было где-то порядка 1,5-1,7 метров в зоне. Я начал извлекать стержни регулятора и реактор как говорят «пошел». В общем, сдал я смену, где-то после двух часов ночи, но турбину мы толкнули и включились в сеть. Конечно, я был обязан увидеть по приборам, что на регуляторе еще есть существенный запас реактивности, но, к сожалению не увидел. Оправдываться не стану, но когда у тебя возле пульта управления реактором стоит практически все руководство ЧАЭС и на плечи капает вода, да и смотрят на тебя как на бога, а я еще делаю выдержку две минуты после извлечения стержней и естественно получаю неприятные слова от главного инженера, что ты тянешь резину, правда меня поддержал кто-то из физиков, сейчас уже не помню т. к. регламент требовал такую двухминутную выдержку.

Хочу все-таки, вернуться к стажировке на ЛАЭС. Прежде всего, мне довелось познакомиться с Эриком Николаевичем Поздышевым, тогда он был заместителем начальника реакторного цеха по эксплуатации. Как человек он оставил у меня очень приятные впечатления, позаботился о нас с Толей Крятом, чтобы мы попали на стажировку к опытным специалистам и часто интересовался, как у нас проходит стажировка и поздравил нас с успешным завершением стажировки. Впоследствии, когда он после аварии на ЧАЭС в 1986 году был директором, мне приходилось иногда его видеть на блочном щите, он был молодцевато подтянут, беседовал спокойно и как знающий специалист понимал все доклады с полуслова.

Однажды, я в поселке «Сосновый Бор» на ЛАЭС переходя перекресток, неожиданно услышал сигнал машины. Это была «Волга» моего бывшего командира Андросова, который сидел за рулем и подозвал меня к машине. Да, это был не забываемый момент в моей жизни бывший командир, К-8 на которой я  служил до 1966 года, узнал меня и начал расспрашивать, что я здесь делаю и т.п.

Радости общения не было конца, он уже давно был на пенсии и приезжал в «Сосновый Бор» к дочке, которая здесь работала. Встреча была кратковременной, но незабываемой, ведь я нес вахту в трюме центрального поста на К-8 и, конечно, командир меня запомнил. Был такой интересный случай, когда наша К-8 стояла на бочке недалеко от берега по тревоге в Западной Лице и командир приехал на своей «Волге» и поставил ее у береговой стенки, а уже начались заморозки, а в радиаторе у его машины была вода. Он спросил, кто может ему помочь прокрутить двигатель и слить воду из радиатора, а я как раз был в центральном посту и сказал, что я смогу. К слову, я с детства, благодаря моему дяде Коле Крапивному, знал, что такое автомобиль, да и по его просьбе неоднократно водил его «газон». А еще мой командир Андросов, к сожалению, забыл его имя и отчество, как-то задержался на лодке и мылся в санпропускнике, где и я случайно из-за поручений моего старшины команды тоже отстал от своего экипажа, при выходе из зоны и вынужден был тоже мыться в санпропускнике, и думал, как же я  из зоны выйду без  моего родного экипажа. Когда я увидел командира голым, я офонарел, он весь был в наколках и на груди и на спине, а руки были все в якорях и чайках. Я смутился, а командир сказал: ты не расстраивайся, я тебя из зоны выведу. Прошло девять лет после моего дембеля, а когда я увидел моего командира, все было как вчера, вспомнились все мои мореманы по службе на К-8, где я прошел суровую, но удивительную, по своей сути, школу, которая и сегодня помогает мне жить и работать. К большому сожалению К-8 в 1970 году затонула в Бискайском заливе на глубине более 4 500 метров, погибло 52 члена экипажа, в том числе и командир лодки, бывший мой старпом Бессонов В.Б. и многие ребята, из числа мичманов и офицеров, с которыми я служил в 1963-66 году. Как ни странно, К-8 затонула в начале апреля, и это была первая потеря Советского атомного подводного флота, а потом в апреле, как проклятие, затонула «Комсомолец». Там же в «Сосновом бору» я встретил Пашина В.Н., но к нему не подошел, хотя и сидел за столиком в пяти метрах от него. В момент аварии на К-8 в Бискайском заливе он был командиром БЧ-5, это главный механик корабля, он остался жив, я его за это не виню, но впечатления мои о нем еще в мою бытность на К-8 остались очень негативные. Я вспоминаю как он, будучи дежурным по лодке, бросался с пистолетом на старшину первой статьи Володю Живодерова, который не выполнил его дурацкую команду. Я вспоминаю, как он приказывал мне, когда наш экипаж был задействован как аварийная партия, зимой в штормовой ветер с причала, без спасательного жилета, прыгать на емкость цилиндрической формы, которая была вся во льду (это цистерна для отмыва первого контура лодок) и принять швартовый конец. Емкость отрывало волной от причала, но я ему ответил, погибшим героем быть не хочу и если он такой отважный пусть сам это и сделает. Бочку эту унесло в залив, где были пришвартованы лодки и конечно, когда шторм утих, ее нашли и пришвартовали.

У меня уже давно есть фамилии тех, кто погиб вместе с К-8. Среди них мой бывший старшина команды трюмных машинистов Женя Петров, который был моим наставником и учителем на корабле и многие мичмана и офицеры, которых я знал лично. Когда я читаю хронологию гибели К-8 не вериться, что ребят уже давно нет, все было, как вчера и на глаза накатываются слезы, царство Вам небесное ребята!

На ЛАЭС во время стажировки мы с Анатолием Крятом познакомились чисто случайно с заместителем главного инженера по эксплуатации Фуксом В.П. А дело было так, был выходной день и мы с Толей сидели на блочном щите, по - моему второго блока, изучали эксплуатационные документы. Блок шел на разогрев, но на РБМК существует одна очень не простая проблема: перед пуском, на многих каналах с топливом и на каналах с дополнительным поглотителем нейтронов (ДП) отказывают расходомеры. И чтобы начинать подъем мощности по регламенту, необходимо иметь устойчивые показания расхода воды на каждом канале, а их на РБМК 1693. Целая бригада персонала путем полного закрытия расхода воды в канал и резкого открытия запорно-регулирующего клапана (ЗРК) подачи воды принуждает работать расходомер и расход по каналу восстанавливается, конечно эта работа выполняется при работающих главных циркуляционных насосах (ГЦН), но при заглушенном реакторе. Зашел на блочный щит Фукс В.П. и говорит нам с Анатолием: «А вы, какого хрена здесь сидите, а ну давайте работать на ЗРК, надо блок пускать, а вы тут прохлаждаетесь». А Анатолий ему так это сдержанно и говорит что, мол, кричать на нас не следует, мы здесь с ЧАЭС на стажировке и если вы попросите то, конечно поможем. Фукс В.П. извинился и попросил нас помочь, но нас с Толей конечно запомнил. Мы честно отработали просьбу, хотя температура в помещении, где были расположены запорно-регулирующие клапана, была ужасная, а мы были в своей одежде и только в халатах, пот лился градом, но задачу мы свою выполнили. Много позже, когда я уже работал в Научно-техническом Центре по Ядерной и Радиационной Безопасности в Украине и часто бывал в командировках на Южно-Украинской АЭС, где Фукс В.П. был директором, он при встрече как-то загадочно улыбнулся и сказал, что помнит меня еще по ЛАЭС.

Где-то ранней весной 1977 года зам главного инженера по науке, решил провести внутренние экзамены по физическому пуску реактора. А суть была в том, что Госкомиссия по приемке экзаменов перед пуском Курской АЭС не аттестовала многих специалистов по причине не сдачи экзаменов, поэтому Георгий Алексеевич Копчинский решил проверить, на что мы способны т.к. где-то в мае-июне нас будет проверять Государственная комиссия по физическому пуску реактора. Учитывая, что я впервые, готовился управлять РБМК, меня «пытали» более двух часов, уже отпустили двух специалистов а меня все «допрашивают» и наконец на какой то формуле по физике реактора «изловили», то ли неправильно изложил то ли не правильно написал, не помню, но экзаменаторы обрадовались «поймали»!. Я в сердцах сказал, что они просто издеваются надо мной, так как пытают уже больше двух часов и честно, как сейчас помню, выругался, т.к. голову они мне так заморочили, что я уже ничего не соображал.

Помню, Миша Лютов, (нач. ОЯБ) меня успокаивал и говорил, что на «тройку» я сдал, а меня несет, не могу успокоиться, так они меня достали, а ведь я прошел хорошую школу на ЛАЭС и экзамены сдал на «хорошо», в общем, ушел я с этого экзамена подавленным и не мог понять за, что меня так костырят. Оказалось Г.А. Копчинский был прав. Когда начали сдавать экзамены настоящей Государственной Комиссии, многие залетели на «неуд», даже те, кто был с большим опытом работы на реакторах, слава богу, меня пронесло, я сдал экзамен с первого захода, это была настоящая победа, хотя мне пришлось пережить не мало напряженных минут.

Еще до экзаменов по физическому пуску на АЭС начали поставлять свежее ядерное топливо, многие из персонала реакторного цеха занимались приемкой свежего топлива, в том числе и я. Технология приемки топлива была несложной и заключалась в разгрузке вагонов (пассажирских) и размещения топлива на складе свежего топлива. А вот подготовка свежего топлива к загрузке в реактор была очень ответственной и достаточно кропотливой работой. Дело в том, что для подготовки топлива к загрузке в реактор необходимо к ТВС (тепло-выделяющая сборка) приварить так называемую подвеску, на которой ТВС собственно устанавливается в реактор. При подготовке ТВС к загрузке в реактор была организована работа трех смен. С 8-00 работал старший мастер по подготовке топлива Володя Скляр, а две остальные смены мы разделили с Анатолием Ситниковым и Толей Васильченко. Как-то в смену с 00 часов где-то после 4-00 при подъеме очередной ТВС случилась беда. ТВС при ее подъеме заклинило на кронштейне на котором она была установлена, он оторвался и полетел вниз, при этом внизу были такелажники, благо большинство из них были бывшие монтажники, люди опытные в таких ситуациях, я только и успел крикнуть «Поберегись» и, видимо, для них этого было достаточно, да и в касках они были, но рядом стоящие ТВС сильно пострадали, так как подпружиненный кронштейн летел слева направо и повредил мягкие циркониевые оболочки соседних ТВС.

На следующий день комиссия по расследованию определила предварительно, что виноват оператор, работавший на таль-балке и, естественно, я. Но моя смена показала, как были приварены кронштейны для установки ТВС. Я даже лично несколько кронштейнов, повернув в обе стороны, руками оторвал. Места приварки были точечными в нескольких местах и не более спичечной головки так, что члены комиссии сами убедились в том, что при монтаже сварщик был халтурщик и варить не умел, вот отсюда вся и беда. Правда Дятлов А.С. мне так по-отцовски сказал: если бы доказали твою вину, то отрабатывал бы ты стоимость ТВС всю жизнь да и детям и внукам хватило бы сполна.

Я уже не помню точной даты, когда мы начали загружать топливо в реактор, но при этой работе спирта было много, так как каждую ТВС при постановке в канал протирали спиртом. При загрузке ТВС в реактор на „пятаке”, так называют верх реактора в центральном зале, работу выполняли несколько операторов под наблюдением начальника смены блока (НСБ). У них рукой стояло три чайника, один с водой, второй со спиртом, третий с ацетоном, которым протирали подвеску ТВС. И вот однажды не помню кто из НСБ, по-моему, Васев Г.М. вместо того что бы выпить воды, перепутал чайники и набрал в рот ацетон, но глотнуть не успел, ему тут же дали прополоскать рот водой и глотнуть немного спирта и все обошлось, но после этого случая на чайниках, сделали надписи, где что. Чего греха таить, все, кто участвовал в загрузке реактора топливом, воровали спирт, ведь зарплата у нас был не большая и приходилось экономить, благо спирт был качественный и  естественно, был лучше магазинной водки. Однажды мне дал свою фляжку Толя Ситников, поскольку у меня не было тары, но фляжка оказалась 0,7 литра, а залил я ее под 0,5. Иду на КПП, а там ВОХР стоял, такие женщины с зелеными петлицами на шинелях, а фляжка-то моя булькает, ведь она не долита. Ну, думаю, что делать? И придумал, поравнявшись с ВОХР начал кашлять, что бы забить звук бульканья фляжки. Помогло, прошел нормально, но потом, когда Толе рассказал, смеялись долго.

Запомнился мне выход на 1000 мВт впервые на первом блоке, в мае месяце 1978 года, было это в  ночную смену,  ответственным руководителем выхода был Георгий Алексеевич Копчинский. В Украине впервые на ЧАЭС нужно было поднять мощность реактора до 1000 мВт. электрических и доложить правительству, что мощность первого блока ЧАЭС освоена. Ночь была нелегкой, во-первых, необходимо было во время подъема мощности соблюдать все критерии регламента и в то же время выполнять график подъема мощности, который был утвержден главным инженером. Я тогда стоял за пультом СИУРА и управлял реактором, честно говоря, был в диком напряжении, ведь впервые мы пошли на номинальную мощность и тут где-то часов в пять утра в одном из каналов с дополнительным поглотителем (ДП) расход по датчику показывает ноль. Согласно регламента даю команду оператору открыть на этом канале расход полностью и тут ко мне подбегает Копчинский Г.А. и говорит, что разобьем канал, так как при таком расходе ДП как болванка начнет вибрировать и может угробить канал. В тоже время специальный оператор послан был мною в помещение, где стоят вторичные датчики замера расхода для того, чтобы замерить расход по осциллографу. Но суть в том, что в регламенте четко прописано: что необходимо открыть полностью запорно-регулирующий клапан (ЗРК), через который подается вода в канал, что и было выполнено другим оператором по моей команде.

Мы тогда с Копчинским Г.А. здорово поругались, я настаивал на положениях регламента, он ссылался на здравый смысл. По сути, он был прав, но когда я предложил ему сделать запись в оперативном журнале, что он отдает команду на прикрытие расхода через канал, потому что он с ДП, он начал думать, а прав ли он. В этот момент меня поддержал начальник смены блока (НСБ) Васев Г.М. и сказал, что он не позволит нарушать регламент по безопасной эксплуатации энергоблока, а тут и расход по каналу восстановил оператор, который обратным напряжением восстановил функцию индукционной катушки датчика расхода. В 7-00 блок был на мощности 1000мВт., на блочный щит пришел главный инженер Акинфиев В.П.; он всех нас поздравил со знаменательным событием выхода на номинальную мощность и поблагодарил за отличную работу. На том все и закончилось, было это как обыкновенные будни, ну достигли, ну вышли, честно думал – ну хоть операторов как-то наградят. Но все «лавры» пожинало наше руководство, ну да бог им судья. И еще скажу, эта ночная смена мне запомнилась на всю жизнь, непростая она была и не только для меня оператора, который выводил впервые Украинский РБМК на 1000 мВт., все участники тех событий понимали и с чувством ответственности и своего долга выполнили поставленную задачу.

Да, Копчинский Г.А. после смены меня отчитал за то, что я вел себя, мягко говоря, не корректно, по отношению к нему, когда случилась эта беда с расходом по каналу с ДП. Я, конечно, извинился, но все-таки считал, что требования регламента по безопасной эксплуатации энергоблока – это закон.

Был еще один неприятный случай, правда, не помню в каком году, я тогда работал начальником смены реакторного цеха (НСРЦ) первой очереди – это энергоблоки № 1 и 2. Меня попросил поменяться сменами мой коллега по работе Заводчиков Г.Ф.. Это был день то ли суббота, то ли воскресенье. На работу я вышел с 8 00. На блоке № 2 по программе производилась перегрузка топлива краном, тогда еще разгрузочно-загрузочная машина (РЗМ) не была готова к работе. При таких работах, согласно инструкции, должен рядом с крановщиком  находиться НСРЦ и контролировать его действия. При очередном извлечении отработанного топлива из реактора (ОТВС) и постановки  этой сборки в бассейн выдержки (а топливо устанавливается в пенал, который находится в бассейне) произошло ЧП. Пенал был установлен оператором по ошибке не для ОТВС, а для  другого изделия и был заужен, где - то в середине своего сечения. При постановке в пенал ОТВС крановщик четко выполнял инструкцию, но в связи с тем, что ОТВС своим хвостовиком зашла в эту зауженную часть, ее заклинило и  вторая половина ОТВС под собственным весом и подачей гака вниз в самом узком месте, а это половина кассеты, деформировалась и согнулась пополам. Таким образом, получилось так, что половина ОТВС была в пенале, а вторая половина верхней части ОТВС осталась в центральном зале реактора. В общем, картина не из приятных, крановщику стало плохо, мы вызвали скорую и я о об этом ЧП доложил начальнику смены станции (НСС). Через некоторое время приехало руководство – начальник реакторного цеха Янклович В.М. начальник цеха радиационной безопасности Каплун В., главный инженер Акифиев В.П. и ремонтники из цеха централизованного ремонта (ЦЦР).

Было проведено короткое совещание, на котором было решено изготовить некую «кошку» в виде четырехлапового якоря из импульсной трубки Ду-10 длиной в несколько метров и с кольцом для гака крана вверху. Вопрос оставался открытым, как застропить эту кошку на гак крана  в центральном зале реактора, в связи с тем, что от этой заклинившей ОТВС в пенале был значительный  радиационный фон в зале. Пришла на работу следующая смена с 16-00 и в это время была изготовлена слесарями ЦЦР эта так называемая кошка. Для того, чтобы замерить мощность дозы радиационного фона при строповке этого приспособления – кошки на гак, было решено послать в зал человека с четырьмя заряженными дозиметрами, который быстро забежит в зал к месту ближней стенки, куда уже подвели гак крана и убежит назад в рабочее помещение операторов центрального зала, и при этом будет замерено время этой операции. Таким образом, можно будет рассчитать дозу, которую получит тот, кто будет одевать приспособление на гак крана.

Поскольку я нес полную ответственность за это ЧП, попросил главного инженера сделать это мне. Когда проверили дозиметры после моей пробежки в зал и обратно, сказали, что все в пределах разумного и можно стропить. Эту работу выполнил начальник реакторного цеха Янклович Владимир Маркович. Конечно, ему было труднее, чем мне. Ведь это не просто в зал пробежать и быстро вернуться обратно, а нужно выполнить работу – одеть на гак крана изготовленную «кошку». Все обошлось нормально и ни я, не он не спрашивали о полученной дозе. Пришедший на смену крановщик, Панченко Николай, работал раньше в монтаже и дело свое знал хорошо, я стоял рядом с ним и молил Бога, что бы все у нас получилось.

К счастью все обошлось, крановщик сработал ювелирно, поднял эту перегнувшуюся ОТВС и опустил в проем бассейна выдержки, который, как и положено, при перегрузке реактора краном был открыт. Все с облегчением вздохнули, начальник смены службы радиационной безопасности Цикало Александр Семенович зашел в зал с датчиком-клюшкой, сделал замеры радиационной обстановки и показал рукой, что все нормально. Главный инженер сказал крановщику, что он очень хорошо сработал, и будет обязательно поощрен премией. Операторы центрального зала (ЦЗ) на всякий случай промыли водой всю облицовку вокруг бассейна и на этом все закончилось.

Смену я сдал в 20-00, вместо 16-00 и когда приехал в поселок, шел, как пьяный, очень устал от нервного напряжения, зашел в магазин и купил бутылку водки, надо было расслабиться, иначе я бы не смог заснуть. Вот так закончилась моя подмена, которую я запомнил на всю жизнь.

В 1982 году на энергоблоке №1 сожгли канал реактора с топливом, запомнилась даже ячейка № 62-44. Мощность реактора была небольшой, порядка 200 мВт тепловых, блок выходил из ремонта, шла регулировка расходов в каналах для выхода блока на следующую ступень мощности. В помощь СИУР, так было всегда, назначали инженера из цеха наладки и он, как правило, занимался регулировкой расходов в каналах, СИУР в это время был занят регулировкой полей энерговыделения и поддержанием мощности на необходимом уровне. Конечно в случае снижения расхода в канале ниже заданного, согласно расчетов, он обязан вести контроль за расходом и принять меры к его восстановлению.

Необходимо сказать, что регламент был, мягко говоря, не совершенен, в нем было много «ЕСЛИ». Практика работы показала, что его необходимо переработать, что было и сделано, но только после аварии 1986 года. Предположительно расход в канале или был снижен до нуля, или снижен до такого минимума, что топливо начало плавиться по причине наступившего кризиса теплообмена, соответственно канал был разрушен. Возможно, мог попасть и инородный предмет в канал и снизить расход, ведь блок выходил из ремонта. Но это все догадки, потому что комиссия по расследованию этой аварии работала в режиме секретности и персонал с выводами комиссии не был ознакомлен, что для бывшего СССР было обычным подходом. НСРЦ в этой смене, когда случилась беда, был Володя Кирилюк. После этого он переводом устроился на ЗАЭС, но и там его производственная карьера не сложилась, жаль парня, видимо такова его судьба…

После этого блок №1 простоял в ремонте полгода. Львиная доля тяжелой и необычной работы, выпала на цех централизованного ремонта (ЦЦР) и, естественно, на эксплуатационников (и в первую очередь сменный персонал реакторного цеха). То, что многие получили дозы, о которых им никто не говорил, это еще не все. Мы порой выходили после смены и не могли отмыться, а надо было идти домой, где была семья, дети и постель, в которую можно было лечь и «грязным».

Я не знаю кто был рационализатором по снятию бетта-загрязнения, но схема была такова: в душе санпропускника мы друг друга намазывали тампонами с марганцовкой, а потом тампоном со щавелевой кислотой снимали эту марганцовку и фактически снимали тонкий слой кожи, который был «грязным». Эффект был поразительным, мы становились чистыми как ангелы!

Дух секретности случившегося был под контролем спецслужбами КГБ, на входе в реакторный зал сидел чекист и пройти можно было только по специальному пропуску. В целом, дурь была несусветная, но так уж был устроен наш бывший СССР. Надо сказать, что все кто привлекался к работам по ликвидации и локализации этой аварии, проявили стойкость и понимание, и я никогда не видел на лицах персонала других цехов – химцеха, электроцеха, турбинного и др., которые привлекались в смене на помощь реакторному цеху, какую-то боязнь и т.д., все выполняли свой долг достойно. А работы было немало, с центрального зала бурили ячейку, где был поврежден канал, а снизу (под реактором) эту всю пакость принимали в некий маленький «саркофаг», который был обложен чугунными чушками (кирпичами из чугуна). Так вот что бы эта вся масса из топлива и остатками канала четко попала в этот маленький «саркофаг», сменный персонал шарошил канал снизу т.е. под реактором.

В мае 1972 года, когда мы с Н.В.Кориковым еще до защиты диплома приехали на ЧАЭС, что бы подобрать некоторые материалы к диплому, на наш вопрос к тогдашнему главному инженеру Алексееву, не помню к сожалению его имя и отчество, а как же в случае дефектов под аппаратом или на канале, он четко и с юмором ответил, что найдем «негров» вроде вас и будем ремонтировать. А вообще он сказал, поскольку при монтаже проводится 100% контроль всех швов основных трубопроводов контура, то проблем будет минимум. Самоуверенность, просчеты ученых и конструкторов РБМК дорого обошлись не только Украине, но и всему миру в 1986 году.

Еще хочу вспомнить одну проблему, когда пришлось исправлять просчеты конструкторов по поводу несовершенства конструкции барабан-сепараторов. А суть была в том, что с паром, уносилось много влаги на турбину, и нужно было в барабан-сепараторах приварить отбойные щитки, которые бы влагу не допускали в главный паропровод, а потом и на турбину. Мне приходилось осуществлять допуск этих сварщиков в барабан – сепаратор. Сначала дозиметрист замерит, затем сам пролезу, чтобы убедиться, что все в норме, а потом подписываю допуск. Барабан должен быть сухим и доз обстановка в пределах разумных т.е. в  норме на определенное «дозиком» время. Не знаю, как сложилась их судьба,  но про двоих знаю, у Гаврилова –  рак, Король – рак, был еще один брат у Короля, дай Бог ему здоровья.

Никогда в Стране Советов не ценился человек, он был придатком «железа». Я молодым парнем прослужившим 4 года на атомной подводной лодке, а потом, окончивши институт, думал, что на «гражданке» все изменится, а попал в такую же клоаку, как и на флоте.

Да что там о грустном вспоминать, были и смешные случае в нашей работе и в быту. Как-то помню, я тогда работал начальником смены реакторного цеха (НСРЦ), который исполнял обязанности на два блока, на первый и второй, так вот второй блок выходил из ремонта и на блочном щите было руководство турбинного цеха, что-то там, в цехе не ладилось, а реактор уже «под парами». В то время директор издал приказ, запрещающий курить на блочном щите управления (БЩУ). Я подошел к двери (БЩУ) и, хотя конечно знал код на открытие двери, нажал кнопку громкой связи с (БЩУ) и сказал: «Брюханов» т.е. директор. Старший инженер управления блоком (СИУБ), который должен был открыть дверь кнопкой со своего пульта, громкую связь не отключил и рявкнул на блочном – «ДИРЕКТОР». Слышно было, как на блочном прошел некий шорох, потому что, там курило начальство турбинного цеха и дверь открылась, захожу. Все кто курил в шоке и сначала начали на меня бурчать, а потом давиться со смеха. Покойный Плохий Т.Г, сказал: ну и дьявол ты, Ломакин.

Был еще один случай, но на первом блоке. За пультом СИУР работал новоиспеченный специалист Саша Кнышевич. Он прошел практическую школу в Томске и показал себя у нас вполне достойным работы СИУР. Была ночная смена, а ночью всегда работать тяжело, особенно под утро и вот, чтобы как-то персонал не расслаблялся, я где-то около 5- 00 с телефона, который был на пульте КГО, это рядом с БЩУ, звоню СИУР и, представившись капитаном КГБ, спрашиваю его о всех параметрах реактора, он четко докладывает, а я в ответ ему говорю – вы почему нарушили инструкцию и докладываете не известно кому, по телефону, зайдете утром ко мне и напишите объяснительную. Сам ложу трубку и появляюсь на БЩУ. Тут переполох, Саша-СИУР в трансе и места себе не находит, а ему говорю, это я пошутил, все ржут от смеха и я тоже. Вот и скрасили тяжелое утро...

Автор: 
Валерий Ломакин
Гость, пт, 05/03/2013 - 11:18.   |  
Анатолий, Втр, 12/18/2012 - 20:37.   |  

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступные HTML теги: <a> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img> <h3> <b> <i> <u>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Символы на картинке
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.