О катастрофе на ЧАЭС написано немало. Кто-то, анализируя происшедшее, пытается через цепочку событий тех лет отыскать виновных, кто-то расследует технические причины аварии и делает на основании этого прогнозы для ядерной энергетики на будущее. Я же остановлюсь только на своем личном восприятии тех лет. Мне пришлось трижды выезжать для участия в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС в 1986, 1988, 1989 годы и каждый раз впечатления резко отличались. Первый раз с группой специалистов Управления «Химстрой» во главе с главным инженером строительства Х.Я.Асаиновым мы прибыли в Киев в конце мая 1986 года. Первое впечатление от этого зеленого, в цветущих каштанах прекрасного города было неоднозначным. Казалось, мы приехали в Киев не весной, а первого января, когда все жители отсыпаются после новогодней ночи, а улицы пустынны. И, главное, полное отсутствие детей в городе. Странно смотрелись бумажные ленты, которыми были опечатаны входные двери детских учреждений. Но еще более тягостное впечатление оставили деревни и села в радиусе 100 км от Чернобыля. Ближние к Чернобылю населенные пункты уже полностью были эвакуированы, а в отдаленных селениях мы словно окунулись в атмосферу фильма про Вторую мировую войну. Нехитрые пожитки, нагруженные на телеги, сумки в руках – это все, что осталось у населения вместо налаженного хозяйства, уютных домиков, многочисленной живности. Машин не было вообще, телег штук пять и человек двести с детьми, молча идущие по дороге, как будто не прошло почти полвека с того печального 1941 года. В глубинке не изменилось практически ничего. Руководство всех уровней Чернобыльского района сбежало в числе первых, сразу после получения информации об аварии, а население сел, небольших городков выходило из пораженного района пешком. В мае-июне 1986 года еще ничего практически не было готово для ликвидации аварии. Главное – не было плана, по крайней мере, нам так казалось. В основном шла интенсивная переброска воинских частей химзащиты и дозиметристов. В задачу нашей группы, а затем и позднее прибывших специалистов из Красноярска-26, ставилось определение объемов работ; определение структуры и количества рабочих и специалистов, необходимых для выполнения этих объемов; выбор места проживания работников и создание условий для проживания ( жилье, столовые и т.д.) По мере работы специалистов и НИКиМТ, разрабатывавших проектную документацию на месте в помещении автостанции Чернобыля, появились данные по созданию базы строительной индустрии (местная база была слаба) и размещению заказов на материалы и оборудование. Жили мы в пионерлагере «Голубые озера» у поселка Тетерев. Условия проживания и режим дня – спартанские. Подъем – в 5-30, зарядка, умывание, завтрак и в 6-30 первый автобус на Чернобыль. Чуть больше часа в пути и мы въезжаем в Чернобыль, бывший до аварии почти курортным местом: сосновый бор в окрестностях, две реки, многочисленные сады, дачи. В городе, в районе автостанции, немало народу, все в спецодежде с лепестками, большинство улиц перегорожено шлагбаумами или временными заградительными устройствами, много охраны: туда нельзя, сюда – тоже нельзя. Кирпичные дома вблизи автостанции хранят следы недавнего пребывания здесь жителей. На многих балконах сушится белье, подвяливается на солнце рыба, подъезды опечатаны, в дома никто не заходит (позже мародерство, особенно в г. Припять имело место, и весьма загрязненные вещи расползлись по всей Украине, да и за ее пределы – тоже). Для того, чтобы начинать ликвидацию аварии, нужно было к месту работ подтянуть электроэнергию. Осмотреть электроустановки вблизи разрушенного 4 блока не представлялось возможным из-за сильных уровней радиации. Но, благодаря настойчивости первого начальника района от «Химстроя» полковника А.Ф.Чемериса, удалось выпросить вертолет для осмотра места аварии с воздуха. Летели мы на большой высоте, дозиметров у нас не было, летчик что-то кричал нам в шлемофон, но из-за шума мотора ничего не было слышно. Потом почти неделю открытые участки тела «горели», как будто мы пережарились на солнышке, позднее так было не раз. Но задание свое мы выполнили; кстати, вид сверху был не такой удручающий, как с земли: напоминал огромную, но заброшенную стройку. И только когда мы опустились пониже, стали отчетливо видны следы пожара и взрыва. Несколько слов о питании и самочувствии. Работники Средмашевского УРСа просто молодцы, на «ровном месте» создали такие прекрасные условия для питания ликвидаторов: с богатейшим ассортиментом в кратчайшие сроки – это просто невероятно. Интересное наблюдение: трижды побывав в зоне сильных радиоактивных полей, по приезду в каждый из периодов дней 7-10 не мог курить, хотя я курильщик заядлый, с большим стажем. По мере накопления людских ресурсов и разработки плана по ликвидации аварии, рабочий ритм усиливался прямо на глазах. На дорогах, а также у мест проживания, у штаба УС-605 появились дозиметристы со своими «клюшками», товарищи из первого отдела. В результате всем выдали пропуска, началось устройство тридцатикилометровой зоны. Накал работы нарастал, но время нашей первой командировки заканчивалось, и учитывая почти «сухой» закон, существовавший в те годы, группа товарищей решила делегировать самого «пробивного» полковника в Киев за спиртным. Двое суток отсутствовал полковник, потом появился слегка навеселе и весьма раздраженный. Достал всего две бутылки коньяка (это на 8 человек!) и то одна была изрядно початая, сказал, стресс снимал на обратном пути из-за того, что люди в Киеве жадные или запуганные. Вторая командировка в течение трех месяцев была в июне – августе 1988 года. По прошествии двух лет стройка все еще поражала своим размахом, количеством людей и дисциплиной. В тридцатикилометровой зоне царил «сухой закон». При малейшем нарушении прокурор, постоянно закрепленный за стройкой, руководство и политотдел отправляли командированных гражданских специалистов домой с соответствующим предписанием по месту постоянной работы. Это правило не распространялось на «партизан» и военнослужащих срочного призыва. Непрерывные потоки их следовали в две смены. Шла большая работа по очистке кровли машзала, самого машзала, дезактивация деаэраторной этажерки, большого щита управления, бетонирование помещений главных циркуляционных насосов. Параллельно с этим велась активная разведка по помещениям реакторного зала, самого реактора и научное наблюдение по многим параметрам за реактором. Специальный бурильный участок сверлил залитые бетоном пространства вокруг реактора и через полученные скважины велось визуальное и приборное наблюдение за поведением реактора. Четыре огромных буровых станка усилиями электриков и слесарей Управления энергоснабжения, где я работал главным инженером, начальником управления, по просьбам ученых почти ежедневно перемещались по тоннелям подреакторных помещений. Для разведки полей в новых помещениях по указанию руководства ходили все, и я в том числе. Особенно этим злоупотреблял зам. главного инженера Янгулов, который не щадил ни себя, ни других и умер от полученных больших доз в Чернобыле, там же и похоронен. Члены комиссии (разведки) сдавали дозиметры дежурному дозиметристу, получая их только после возвращения из помещений с сильными радиационными полями. Это все делалось с негласного указания высшего руководства страны с целью обезопасить государство от претензий бывших ликвидаторов. Лично мне официально была записана трижды доза в рамках нормы, а шесть операций после Чернобыля медики никак не связали с полученными дозами… В рамках оказания помощи ликвидаторам аварии на ЧАЭС Англия выделила диагностическое оборудование по проверке полученных ликвидаторами доз. В одном из помещений жилого поселка в Зеленом Мысе были проверены на СИЧ практически все гражданские лица, командированные на ликвидацию аварии (август 1988 года). При проверке многих работников приборы зашкаливали и срабатывала сигнализация по превышению радиационного фона еще при входе в помещение с аппаратурой. Результаты врачи обещали выслать в медицинские учреждения по месту жительства, но, как потом стало известно, никому из наших коллег из Томска-7, Арзамаса-16, Красноярска-26 и 45, проходивших обследование одновременно с нами, результаты не поступили. С военнослужащими и «партизанами» обошлись еще более бесчеловечно: из них никто и не проверялся, а полученные дозы при отъезде минимизировались в справках о полученных дозах, как, впрочем, и для гражданских лиц. Государство и тогда, и сейчас Законом №122 решает свои проблемы за счет населения. Ближе к сентябрю 1988 года накал работ стал спадать, основные работы были выполнены. В основном продолжались научные наблюдения, приезжали иностранные делегации (американцы, японцы и др.). Свое пребывание на станции они ограничивали посещением 3 блока ЧАЭС, смежного с 4 блоком, где в узком коридорчике через освинцованное стекло осматривали зал внутри саркофага. Все члены делегаций были отлично экипированы и снабжены дозиметрами прямого действия. Наши дозиметрические приборы не были прямопоказывающими, требовался пересчет по шкале прибора, что занимало немало времени, и это в условиях высоких радиационных полей! Дозиметры иностранцев были также снабжены звуковыми сигналами, срабатывающими на пороге опасных значений. Мне тоже приходилось смотреть на реакторный зал через это стекло со стороны 3 блока. Внутри зала был сплошной беспорядок: обломки конструкций, песок, мусор, лопасти упавшего вертолета. И самое интересное, что саркофаг изнутри выглядел как деревенский сарай с многочисленными щелями, сквозь которые пробиваются солнечные лучи, и постоянной пылью, переливающейся в лучах света. Но ежедневные оперативные совещания продолжались до самого конца командировки в сентябре 1988 года. Перед УЭС тогда уже встали задачи не только обеспечивать работы на аварийном блоке, но и готовить котельные, скважины водозаборов, сети к зимнему сезону. Комплексная экспедиция имени Курчатова планировала не прекращать работы и зимой. Осенью большинство из командировочного персонала с предприятий Средмаша разъехались по домам, а ставка была сделана на комплектование местными кадрами. И когда я, не ожидая, что еще раз буду откомандирован по запросу Министерства в Чернобыль, в третий раз приехал в декабре 1988 года, то картина происходящего на месте ликвидации аварии разительно отличалась от лета 1988 года. Управление энергоснабжения, которое я вновь возглавил, было укомплектовано грамотными специалистами не более чем на четверть, строительные районы почти полностью, включая и инженерный персонал, были сформированы из «партизан» и не очень большого количества местных работников. И если среди «партизан» изредка попадались еще грамотные специалисты, которых можно было принять на инженерные и руководящие должности, то из местного населения преобладали представители рабочих профессий довольно невысокой квалификации. И хотя работы, по сравнению с летом, было поменьше, но выполнялась она медленно, с большими нарушениями. Дисциплина «хромала» на обе ноги. В помине уже не было «сухого закона». После работы многие откровенно пьянствовали и уже очень редко кого выдворяли за это за 30-километровую зону. Процветало тихое скрытое мародерство и рвачество. Автомобили, когда-то принадлежащие гражданам и организациям и имеющие большую степень загрязнения, не только разбирались на запчасти и вывозились за пределы зоны, но и угонялись целиком не без помощи местной милиции, которая теперь охраняла 30-километровую зону единолично. Однажды даже угнали автокран. В жилых домах под маской проведения дезактивации (хотя она тоже проводилась) снимались люстры, светильники, краны, смесители, радиаторы отопления и все это вывозилось отнюдь не в могильник. Столовские работники за талоны на питание из-под полы торговали икрой, сгущенным молоком, кофе, тушенкой. В зону как-то стали попадать «коробейники», торговавшие дефицитными в то время товарами, в основном из Белоруссии (электронные часы, колготки, белье женское), что охотно раскупалось мужским, в основном, населением Чернобыля. Празднование Нового, 1989 года ознаменовалось плохой погодой (дождь со снегом и, как передавало местное радио, сильным «захидным» (т.е. западным) ветром, а также большим, почти двухнедельным перерывом в работе. Руководство ЧАЭС что-то не поделило с руководством Курчатовской экспедиции, вследствие чего пропуска на ЧАЭС у всех работников комплексной экспедиции были погашены. Десятки автобусов за это время утром подъезжали к КПП ЧАЭС со стороны ПУСО (пункт укрупненной сборки металлоконструкций, трубопроводов и т.д. монтажного района) или со стороны ХЖТО. Но, не дождавшись разрешения на вход, уезжали по своим местам жительства (а ведь многие приезжали и из Иванково, и из Зеленого Мыса, и из «Сказки», т.е. из весьма отдаленных мест). Людей нечем было занять, многие пили. У кого была возможность, уезжали в Киев или в другие населенные пункты Киевской области. Только в УЭС работы было, хоть отбавляй: довольно обширная сеть телефонной связи то и дело давала сбои, случались неполадки на котельных, несколько раз приходилось менять насосы скважин в местах проживания работников экспедиции. И так весь месяц на колесах, везде надо успеть посмотреть, как идут дела, проверить наличие и запасы топлива, состояние рабочих, трудившихся почти без присмотра (ИТР практически уже не было) в десятках километров от Чернобыля. На самой ЧАЭС оставались санпропускники с отоплением и водой, бытовые помещения с электрообогревом без полного контроля со стороны нашего эксплуатационного персонала. И только спустя неделю после Нового года мне удалось нащупать лазейку, как попасть на станцию. А именно: через проходную 1 блока ЧАЭС небольшим группам наших работников по старым пропускам удавалось пройти на территорию и добраться затем до 4 блока. За время вынужденного простоя актив экспедиции совместно с профкомом совершил две экскурсии: в Славутич и в Белоруссию. Белоруссия поразила своей бедностью (кроме большого ассортимента обуви) в магазинах. Из населенных пунктов за рекой Припять, граничащих с Чернобыльским районом Украины, население было практически не отселено. Убогие деревушки, в основном пожилые люди, живущие натуральным хозяйством. Молодые лица практически не встречались, зато в Славутиче – только молодежь. Аккуратный поселок, застроенный представителями всех республик СССР в своем национальном стиле, выглядел очень оригинально, только в такой плодородной местности у домиков могли быть земельные участки 10-20 соток. А заслон радиационного контроля в сторону Славутича был плоховат, общий фон значительно превышал природный. Вторая половина января порадовала теплой солнечной погодой. У нас в Сибири – зима, а здесь иногда до + 10С. Постепенно ситуация с работами на ЧАЭС приняла привычный характер, только объемы работ резко упали. Просто необходимо было поддерживать то состояние 4-го блока, в котором оно находилось после сооружения саркофага. Преобладали научные наблюдения по многочисленным датчикам и приборам, расположенным в разных местах 4-го блока. Бывали, конечно, и сложные ситуации. Так, на кровле саркофага пропало электропитание на нескольких приборах (датчиках). Внизу все было нормально, электроэнергия уходила по кабелю на кровлю, но приборы не работали; значит, повреждение где-то наверху и надо добираться туда. Просто так на эту высоту не подняться. Пришлось использовать кран «Демаг». Два электрика вместе со мной и необходимыми материалами и инструментом загрузились в просвинцованный вагончик, установленный на платформе (так называемый «батискаф»). «Демаг» подцепил платформу с вагончиком, и началась операция по подъему на крышу саркофага. Именно операция, потому что это очень сложное мероприятие, и продолжалось оно с 9-20 до 16-40, когда мы приземлились внизу. Повреждение оказалось пустяковым. Просто пришлось заменить разбитый штепсельный разъем (так называемую муфту), и пробыли мы наверху не более 15 минут, хотя дозы там получили наверняка приличные, потому что лица потом «горели» не один день, а часы «Электроника» Минского завода показывали и 10 часов, и 25 часов, и 84 и т.д. В январе 1989 года практически все победные реляции по поводу окончания работ по консервации 4-го блока были озвучены, интерес к нему упал и у населения, и у государственных мужей. Перестали поступать материалы, запчасти, начались перебои с поставками ГСМ для УМиАТ и наших котельных. Работы потихоньку завершались, и даже «партизан» и военнослужащих срочного призыва начали отпускать. И хотя работы в замедленном ритме на 4 блоке еще осуществлялись более 5 лет, но специалистов из Средмаша, которым надо было сказать огромное спасибо за их поистине самоотверженную работу (ведь именно они несли на себе основную нагрузку по осуществлению ликвидации аварии) больше не привлекали. А «партизаны» и «срочники», по сути, были просто расходным материалом, хотя это и грубо сказано, но это так и было. Некоторые так срослись с ЧАЭС, что и по сей день работают в различных структурах, так или иначе связанных с ЧАЭС, и живут уже почти 20 лет в том времени, в той ситуации. Иногда пишут письма, иногда наши бывшие коллеги приезжают на годовщину в Чернобыль, иногда эти «закоренелые» чернобыльцы приезжают в гости к нам. И тогда во все вечера, по старой привычке надев чернобыльскую робу, вспоминаем тех, кто был вместе с нами в Чернобыле. Вспоминаем и тех, кто уже ушел из этой жизни по состоянию здоровья или по другим причинам, поднимаем стаканы в память о тех событиях и, главное, за тех людей, кто был рядом с нами. И не секрет, что многие из чернобыльцев настолько часто поднимали стаканы, что ушли из жизни именно по этой пагубной причине... Я и сейчас вспоминаю добрым словом друзей-товарищей, с кем мне просто посчастливилось выполнять сложное и ответственное задание. Это В.Д.Алиферов, А.К.Гущина, А.М.Серебренников, В.В.Зайков, А.Ф.Чемерис, Х.Я.Асаинов, Л.Ж.Маслов, А.П.Орлов, В.К.Поликарпов, Е.М.Кривозубов, В.Ф.Брезгулевский, С.П.Тимашков, Г.И.Улин, и многие – многие другие. Спасибо всем тем, кто тоже помнит….