МОЙ ЧЕРНОБЫЛЬ.

МОЙ ЧЕРНОБЫЛЬ

Старший КИПа (КИП — контрольно-измерительные приборы) отработал последнюю смену, скоро в отпуск. Он не спешил переодеваться после смены и остался на пульте управления вместе с главным оператором. Станция, вернее, многосложный атомный агрегат выдержал третье по счёту испытание. Испытания показали устойчивую работу всех систем. Старший отпустил свою бригаду на ритуальное омывание и встречу смены. Их работой он был доволен, да и собой тоже, что в короткий срок смог сплотить хороший коллектив киповцев. От их работы зависела правильная и нужная информация, выдаваемая на пульт управления атомным монстром.

За многие годы он понял работу и сроднился с ней, знал её до тонкости, до интуиции. Сейчас он не думал о своём превосходстве над укрощённой за тремя бронированными дверями чудовищной силой атома. Профессионально мозг улавливал мерное, ему только знакомое гудение атомного реактора.

Оставшись вдвоём с главным оператором перед появлением новой смены, он сидел за пультом, сделав козырёк из руки над глазами, и смотрел на пульт управления в целом. Его мысли были в завтра: во втором часу пополудни приедет на станцию, подпишет протоколы испытаний. Реактор к этому времени уже будет выведен на минимальный режим работы, до особого распоряжения. Потом небольшой банкет в честь досрочной сдачи объекта — и домой, к своим женщинам. Дня через два он с женой Ганой поедет в городской дворец и зарегистрирует свой брак, второй по счёту и единственный в работе. За последние два года не было времени выспаться как следует... Вечером соберутся друзья... А утром? Утром он возьмёт на руки маленькую дочку, они втроём сядут в машину и поедут к старикам на Полтавщину. Вот будет радости у мамы и бати, что они проведут свой отпуск с ними. К концу мая поспеет черешня. В начале июня уже пойдёт огородный овощ.

Смена уже приехала и проходила процедуру обряда, так они его называли: лёгкий, освежающий душ, сушка и облачение в светло-голубые костюмы из чистого хлопка специальной обработки. Статическое электричество и другие предметы не должны присутствовать в работе.

Не глядя на часы, что висели над пультом, он знал, что с минуты на минуту зал управления заполнится прибывшей сменой. Через несколько секунд с разных концов зала, несмотря на электронный контроль, послышатся голоса — вахту принял. Это как на корабле, но не морском, не космическом — земном.

Раздирающий мозг вой сирены оборвал думы и наполнил тревогой главный зал управления. Взгляд спокойно скользил по приборам, подсознанием фиксируя их работу. В мозгу где-то отложилось: 0 часов 19 минут 47 секунд. Ощутилась лёгкая вибрация пола. Так всегда бывает, когда машина турбогенератора теряет обороты. Приборы показывали работу турбогенератора в норме. Компьютер не выдавал никаких ЧП. Над дверью реакторного зала и главным экраном реактора полыхала ярко-жёлтая лампа. Она говорила о проникающей радиации в реакторном зале. Экран реактора стал покрываться красным цветом, несмотря на сумасшедший темп работы главного оператора на пульте и компьютере. Это говорило, что компьютер и его автоматическая система не справились с нарастающей информацией.

Реактор свалился в критический режим — как это могло быть? Прошло уже 60 минут после снятия основных нагрузок. Что за рывок? Ответ не успел сформироваться — главный оператор отрывисто рыкнул:

— Аварийную воду! (То есть надо включить сверх всего ещё и аварийную подачу воды, для охлаждения реактора.)

— Механический привод! — (Надо вводить остальные графические стержни механическим приводом и принудительно погасить реактор.)

Раздумывать некогда, хотя в таких случаях всё делалось только по разрешению спецкомиссии и в специальном скафандре. По виду главного оператора понял, что от этого зависит не только работа станции.

Как он вскрывал замки, отваливал бронированные двери? Потом не вспомнил бы. Всё происходило, как в замедленном кино: бег секунд и чёткие действия в заданном направлении. Через минуту с небольшим, приоткрыв последнюю дверь и хватив воздуха в лёгкие, пригнувшись, он юркнул за дверь и гопаком, под защитой, подбежал к рукояти механического привода графитовых стержней. Часть их сбросила в реактор автоматика.

Воздух реакторного зала, в отличие от повседневного, обжигал не только лицо и руки, а всё тело своей жгучестью. Думать, отчего это происходит, некогда. Выпрыгнув во весь рост, с поднятыми руками, ухватился за привод и что есть силы рванул в нужном направлении, срывая предохранители и стопоры.

Держась за рычаг привода, он повернулся в сторону выхода и боковым зрением увидел пляшущие многосоткилограммовые свинцовые стаканы, что прикрывали колодцы с ядерным горючим в твелах. Машинально отметив, что графитовые стержни уже входят в реакторные окна. Подумать он ничего не успел. Руки ослабли и сползли на светлую лазурь стены, оставляя чёрные следы от пальцев.

Господи! — его тело стало заваливаться медленно на правый бок. Он явственно увидел, как в такой адской жаре взвилось лёгкое облачко над ним и устремилось вверх, к вентиляционному люку, и вылетело за пределы станции.

Была тихая, очень тёплая ночь. Звёзды так близко, что протяни руку и дотронешься до них. В этот момент крыша реакторного зала вздыбилась бетонными перекрытиями и мгновенно была разметена в пыль.

Из разорванной бреши, с огромное футбольное поле, вырвался огненно-красный шар. Скакнул в сторону и, как огромный мячик, прыгая, двинулся к вновь строящимся блокам АЭС. Ни гула, ни взрыва он не слышал. Всё происходило в жутком кроваво-красном свете. Где шар опускался на землю — оставалась пустыня. Не долетев несколько сот метров до строящихся объектов, шар взметнулся вверх, закручивая и увлекая за собой столб пыли, и исчез.

Часы над пультом управления замерли в 0 часов 22 минуты 24 секунды 26 апреля 1986 года. На лазоревой поверхности стены реакторного зала светлели две протянутые вверх руки с удлинёнными пальцами, как бы охватывая круг, похожий на земной шар...