Универсальный геодинамический процесс возник двенадцатого апреля в двухстах километрах северо-западнее станции. До шестнадцатого апреля следовала раскачка. С семнадцатого апреля обозначилась хорошо выраженная входная фаза в знаке минус. В этом периоде циклон прогрессивно углубился и быстро сместился к станции. Девятнадцатого апреля началось заполнение циклона со взрывной скоростью. Метеорологи зарегистрировали в ионосфере над этим районом прогиб протонного слоя, что свидетельствовало о большой интенсивности процесса. В ночь на двадцать шестое апреля атмосферное давление над станцией резко изменилось в сторону плюса. Возможно, это было связано с сейсмо-гравитационным ударом, так как атмосферный взрыв над станцией сопровождал происходившие в земной коре мощные геодинамические процессы…
ЭКСПЕРИМЕНТ: ПРОШЛОЕ НА СТО ЛЕТ ВПЕРЁД
=1=
Контрольно-пропускной пункт. Как на границе дружественных государств. Многополоска шоссе упирается в шлагбаумы. Сбоку - помещение для караульной службы. Предупредительные надписи на стенах и ограждении. К шлагбауму вразвалку идёт размякший в весеннем благолепии милиционер. Это граница Зоны - нового мира, возникшего в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Недружественного мира. Зона возникла несколько лет назад и будет недружественной ещё двадцать тысяч лет. Остановился перед шлагбаумом автобус. Обшарпанный деревенский автобус, на котором сельчане и в город ездят, и свадьбу возят, и... в последний путь провожают. Нет, не деревенский это автобус. Внутри весь обит свинцовыми листами. Вместо широких окон – узкие щёлочки в свинце. Такие освинцованные автобусы в народе называют "свинобусами". Скорбно глядя вперёд из-под бровей шалашиком, сидят в освинцованном сумраке недвижимо прямые старухи. Иссечённые морщинами иконные лица окаймлены тёмными платками. Печально сгорбившиеся старики, уронив головы, задумчиво теребят узловатыми пальцами снятые с седых голов фуражки. Молоденький милиционер вошёл в салон с досмотром пропусков. Старается не глядеть на желтый, усохший профиль покойника. Сочетание кипельно белого и бездонно чёрного цветов обивки гроба режет глаза. Запах. Который бывает только в доме покойника. Неестественное молчание. Милиционер, смущённый нелепостью службы, неловко цепляется за венок "от… " стоимостью девять рублей двадцать копеек. Мёртво грохочут пластмассовые листья и цветы на проволочных, в зелёной бумаге, ветках. Старики и старухи едут в Зону хоронить земляка. Возвращают покойника земле, на которой он вырос. Возвращают родным местам, где прожил всю жизнь. Поднят шлагбаум. Похоронный "свинобус" въезжает в Зону.
Яблоня цветёт. И черёмуха. Пышно цветут. Нарядно. Буйно цветут! Все сады в деревне цветут. Красота, как в сказке! Для кого цветут? Стоит под кустом велосипед с брезентовой сумкой почтальона, набитой газетами и письмами. Сгнили газеты и письма... Цветастые простыни отбелились под солнцем. Висят на почерневшей, готовой оборваться верёвке в заросшем сорняками дворе. Да и простыни истрепались морозами и дождями, излоскутились ветрами. На детской коляске по-хозяйски основательно сидит ворона. Как над гнездом. Гигантский, с колесо телеги, подсолнух стеблем-оглоблей пророс между ручек, будто коляску на кол посадил. Котенок на окне. Глиняный. Голову наклонил… Живой! Пузо лысое. На дверях остатки надписи мелом. Буквы выветрились, дождём смылись. "Люди, не ищите дорогих вещей. Их у нас не было. Пользуйтесь всем, но не разоряйте. Мы вернемся". Не вернулись. И не вернутся. На другом доме растрескавшаяся надпись краской: "Прости нас, дом!" Любили свой дом хозяева. Рушится дом без хозяев. Выцветшая записка на листке из ученической тетрадки: "Солдатики, не убивайте нашу Жульку, она добрая!" Где та Жулька? В пустой хате - икона на белой скатерти... Зачем икона на столе? Зачем чистая скатерть в брошенном доме? Из хаты напротив вышел дикий кабан. Подёргивая хвостом-закорючкой, задумчиво похрюкивая, побрёл вдоль улицы, изредка ковыряя землю носом. Нет в деревне людей. В человеческом жилье поселились звери. Дома мертвы. Из заросшего проулка, задрав хвосты, с воплями выскочили два кота. Следом, испуганно приседая от воплей соперников и дрожа от любопытства, явилась плутоватая соблазнительница. Бешено выпучив глаза и оскалив рот, полосатый кот изгнал соперника, грубо оседлал кошку. С урчанием вцепился в загривок самки, горбато задёргался. Из раззявленных в беззубом стоне дверей школы неторопливым колобком выкатил заяц. Везде звери вместо людей. На улице истрепавшиеся красные флаги, старые лозунги и призывы: "Мирный атом – в каждую хату!" "Хай буде атом работником, а не солдатом!" "Хай живе и крепне…" и другие "хаи". Клуб разграблен. Разграблена церковь. Памятник Ленину на деревенской площади. Бездыханная фигура в остатках золотой краски каменным пальцем взметнувшейся руки указывает путь в безлюдье. На облупившемся несгибаемом плече галки свили гнездо. Жёлтое ещё в некоторых местах пальто изгажено белыми потёками. В колхозной конторе – бархатно-красные флаги, новенькие вымпелы, стопки незаполненных тисненых грамот с профилями вождей. Всё под слоем пыли. На стенах выцвели нарисованные вожди. На столах, в шкафах, на полу лежат вожди гипсовые... Солдат-памятник в кустах сирени бессменным постовым стережёт окно председателя. Ещё плакаты: "Наша цель - счастье всего человечества", "Коммунизм - светлое будущее всего человечества". Нет здесь светлого будущего даже части человечества. Только прошлое. Застывшее прошлое. Прошлое на сто лет вперёд. На двести лет вперёд. На тысячу…
Деревенский погост. И здесь деревья в белом. Весна. Подъехал автобус. Неуклюже цепляясь за всё окружающее, вылезли молчаливые старухи. Вздыхали и шмыгали носами, пока такие же молчаливые старики выносили из автобуса гроб. На воротах кладбища табличка: "Вход и въезд запрещен…" Чёрный юмор? Нет: "…высокая радиация". Милиционер пропустил на погост мужиков, что несли гроб, да немощную старушку. Остальные стали у ворот. Крестились сами, крестили уходящий в радиацию гроб. Военные памятники в тени исполинской крапивы. Братские могилы в буреломе канадской лебеды, стебли которой толщиной в руку. Жестяные пирамидки с красными звёздами и деревянные кресты под великанскими лопухами. Покрытый тленом камень с фамилиями героев. Капитан Артюшенко, лейтенант Бадаенко, рядовой Ванин... Длинные столбцы фамилий - ода павшим... "Подвиг народа бессмертен!" Был бессмертен. Теперь огорожен колючей проволокой из будущего – спиралью Бруно. При выезде из Зоны автобус, привезший покойника, пройдет тщательный дозиметрический контроль…
Яблони, груши, вишни в белом цвету. Страшно. Так страшит накрытый стол, хозяин которого перед застольем упал в приступе тяжёлой болезни. Так ужасает свадебное платье невесты в гробу. Деревенская улица без людей за околицей упёрлась дальней дорогой в небо. Улица и дорога сквозь погибший мир. Вдоль дороги столбы с проводами из ниоткуда в никуда. Провода даже от ветра не гудят. За последним домом повисли рванными жилами. Дальше - лунный пейзаж... Теряющееся у горизонта неземное поле засыпано чем-то мертвенно серым. Золой из крематория? Гнездо аистов на засохшем дереве! Символ жизни, символ счастья. Аист бежит по полю. Бежит, хочет взлететь… И не может. Обречён. Не более двадцати минут можно находиться человеку в этом "чистом" поле. На карте поле обозначено красным радиоактивным пятном.
Тишина. Не слышно гогота гусей, кудахтанья кур, хлопанья крыльев и победного крика петуха, взлетевшего на забор. Не слышно чириканья воробьёв, курлыканья голубей. Да и не видно их. Коровы не мычат, овцы не блеют. Собаки не лают, хотя вдали пробежала одна. Неживая тишина. Не пахнет дымком из деревенских печей. Не пахнет коровьими лепёшками. Не пахнет лошадиным потом. Не пахнет кислым силосом и душистым сеном. Деревней не пахнет! Странный воздух. Лето, а… свежий, будто от морозного белья. Чужой, нелепый воздух. По обочинам дороги под солнечными лучами тончайший блеск. Что-то кристаллическое переливается мельчайшими частичками. Попадёт такая крупинка на лист дерева или травы - дырку прожигает. Это "горячая пыль". Радиоактивная пыль. Обветшалый плакат у околицы: "Мирный атом в каждый дом!" Воистину – свершилось! Обрывок столичной газеты: "...бюро путешествий предлагает поездки в мертвые деревни... Недорого. Посетите ядерную Мекку..." Такая она, новая жизнь. Кому-то нравится подглядывать за физиологическими отправлениями смерти.
В этой земле рассыпаны заряды множества хиросимских бомб. Это мир после ядерной войны. Начала которой люди не заметили... После взрыва специалист-атомщик по инструкции не мог находиться здесь больше часа. Люди выжили. Без противогазов и защитных костюмов, без таблеток. Не все, но выжили.
=2=
Директорский кабинет настолько объёмен, что непривычный человек теряется в аквариумном пространстве. Роскошно широкий стол директора обтянут зелёным бильярдным сукном. Настольные часы обрамлены штурвалом жёлтого металла, как у генсека Брежнева. Подсказка: рулит хозяин! Письменный прибор в форме ракетной установки: вот я вас!.. Буквой "Т" к директорскому столу приставлены длинные столы для подчинённых. С полированной поверхностью, которую не испачкаешь по неосторожности, получая нагоняй. Двадцать пятого апреля реактор четвёртого энергоблока останавливали на планово-предупредительный ремонт. Накануне главный инженер докладывал о том директору станции. - Ну что, всё по плану? – с усталой суровостью спросил директор, тяжело облокотившись на благородную полировку обрамления зелени стола. Ухоженные директорские пальцы теребили скрученную трубочкой бумажку, мяли и складывали из неё замысловатый "кубик-рубик". Невысокий, сильно кудрявый, темноволосый директор, несмотря на значимую должность и показную суровость, характером был мягок и не мог побороть в себе привычку смущённо улыбаться собеседникам. Во время разговора с подчинёнными терзал бумажки и прятал глаза, уставившись в стол, чем походил на провинившуюся гимназистку перед строгой мадам. Главный инженер станции, заклинившись в угол соединения зелёного и полированного столов, неторопливо докладывал о предстоящем ремонте. Директор слушал привычное журчание слов, а в голове вяло копошились мысли о бесконечных течах из запорной арматуры, о дефективных дренажах и воздушниках. А сколько "свищей" в паропроводах?! "Свищ" – это дырка в трубе. То дефективно тонкая стенка проржавеет, то высокое давление некачественно заваренные швы продавит. И свищет пар с температурой двести семьдесят градусов под давлением семьдесят килограммов на квадратный сантиметр, и пробивает в бетоне о-го-го какие воронки. А приборы на станции не сразу аварию чувствуют. Влажность, пар в боксе похлеще, чем в финской сауне и русской бане, вместе взятых. Датчики отказывают, механизмы отказывают. Ну, выявили "свищ". А как под высоким давлением и перегретым паром ремонтировать трубопровод? Останавливать станцию? На расхолаживание реактора уходит семьдесят часов. Теряем неделю, несем огромные убытки из-за паршивой трубы. А эти трубы то и дело лопаются. Каждый раз останавливаться? Ни черта подобного. Такие вот полудурки, как Самойленко, как Голубев - начальники цехов, надевают фуфайки, зимние шапки, берут шланги и - пошли в бокс. Рабочего не пошлешь – пар свищет хоть и мало-, но всё же радиоактивный. Нажалуется рабочий, хлопот не оберёшься. А начальники цехов жаловаться не станут. Им здесь работать. И в течение суток-двух, заходя в "парилку" на минуту, смотрят, выдумывают и делают, делают. А реактор работает. А главный инженер ходит вокруг: "Давайте, ребята, давайте..." Привыкли. Подумаешь, там шипит, здесь свистит… Все понимают, что нельзя. Но… привыкли. Начинаем бояться только когда приходит иностранная делегация или комиссия правительственного уровня. Главный инженер постоянно докладывал, что станция теряет пятьдесят кубометров радиоактивной воды в час. Еле успевают перерабатывать на выпарных установках. Много радиоактивной грязи. Течёт грязь и струится, лезет во все дыры… Строили-то из некондиции! К юбилеям и датам открывали… Подрядчики ведут себя нагло. Претензий по качеству строительства не принимают. "Не нравится – ищите других!" А где их найдёшь? Вот и глотаем, что дадут. Два года назад КГБ обнаружил, что на третьем и четвёртом блоках станции появились трещины в плитах перекрытий, смещения ригелей и плит. Оказалось, что проектная теплоизоляция неэффективна, конструкции перегреваются и деформируются. В сварочных соединениях нашли массу дефектов. Оказалось, что Югославия поставляет на станцию некачественное оборудование. На строительство пятого энергоблока в восемьдесят пятом году поставщики недодали более двух тысяч тонн металлоконструкций. Да и то, что поставили, бракованное. Триста с лишним тонн щелевого покрытия на хранилище отработанного ядерного топлива поступило бракованным с Волжского завода металлоконструкций. Более двухсот тонн бракованных колонн выслал на монтаж хранилища Кашинский ЗМК. А недавняя авария? Не обошлось без радиационного загрязнения атмосферы, только народ об этом не узнал… С полгода уже директор маялся от хронической усталости. Поясница и плечи ныли, как у землекопа. Утром просыпался – словно не спал. Работал через силу и без желания. Умотала работа! Профессионально грамотный тридцатишестилетний директор не отличался знанием людей, тянулся к сильным характерам. Окружил себя житейски многоопытными, но не всегда ответственными работниками. Видел, что заместители и главные специалисты постоянно что-то недоделывают, допускают просчёты. Но у всех и на всё находились оправдания и объективные причины. Приходилось тянуть воз самому, надеяться только на себя. Везде всё сам, только сам… Эх, уйти бы куда-нибудь на спокойную должность! Не дай Бог… У директора сжалось и защекотало в паху, когда он подумал о том, ЧТО – не дай Бог… - Да, в обычном порядке… - успокоил директора главный инженер. "Что – в порядке? Разве может быть на нашей станции порядок? – удивлённо встрепенулся директор, очнувшись от невесёлых мыслей. – Ах да, это насчёт ППР, планово-предупредительного ремонта…" У главного инженера станции Фомина приятный баритон, переходящий в красивый басок. Но при волнении голос по щенячьи срывается на альт. Тёмные цыганские глаза отливают наркотическим блеском. Рот в белозубой улыбке. Похоже, он знает о привлекательности своей улыбки и демонстрирует зубы к месту и не к месту, женщинам и мужчинам. Походка и движения резкие. Массивная квадратная фигура соответствует скрытой в теле энергии. Внутренне Фомин всегда сжат как пружина и готов для активного действия. Директор вздохнул, завидуя жизненной энергии главного инженера. Этот не просто живёт – получает удовлетворение от жизни! Фомин работоспособен и тщеславен, самолюбив и честолюбив. Импульсивен, напорист. Злопамятен… Иногда справедлив. В работе чёток, требователен. Фомин по образованию электрик, занимался электричеством семнадцать лет. Согласившись на должность главного инженера атомной станции, прошёл краткосрочные курсы, дальше изучал новое производство самостоятельно. Но из-за недостатка времени так и не смог познать все тонкости физики.... Об этом он и сам говорил. Конечно, АЭС предприятие суперсовременное, соглашался он с коллегами, но не боги горшки обжигают... По большому счёту Фомин - некомпетентный в ядерных вопросах инженер-заочник с острой внутренней установкой на лидерство, с желанием выделиться в престижном деле. Возможно, чувствуя свою неполноценность относительно атомной станции, всегда пытался доказать, что атомный реактор ничто по сравнению со сложными трансформаторами – по любому выдаст требуемую от него энергию. И вообще, атомная станция – это большой самовар, приспособленный для выработки электричества. С полгода назад, перед Новым годом, Фомин попал в автокатастрофу и сломал позвоночник. Паралич… Страшно – не ощущать собственных ног. Вчера был здоров, полон надежд. Завидная работа, возможности, каких нет у друзей и родственников… Уважение, робкие просьбы со всех сторон… И в один миг всё обрушилось. Ты – инвалид. Потеря работы, а значит – потеря всего в жизни. Крушение жизни. Фомин видел себя в инвалидной коляске, с трясущейся инвалидской головой, с немощными руками… Кому он такой нужен? Сдадут в дом призрения, будет манную кашу по подбородку размазывать, десятилетия ждать смерти… Нет уж! На злости Фомин и вылез из безнадёжной ситуации. За зиму оклемался, встал на ноги. Сильный организм справился с недугом. Весной директор уезжал на 27 съезд КПСС, и секретарь парткома попросил Фомина выйти на работу. Уверил, что круг обязанностей будет сужен. Фомин уступил. Коллеги советовали Фомину отдохнуть ещё пару месяцев, подлечиться, травма-то серьезная. Но главный инженер, резко и как-то деланно посмеиваясь, отказывался. Его глаза приобретали злое, напряженное выражение. Работа, мол, не ждет... Да, от слабого здоровьем сотрудника хорошая должность могла уплыть. - СИУР с программой справится? – спросил директор, думая о своём. - Справится. Теоретически подготовлен хорошо. Надо бы на тренажёрах останов реактора обкатать, но… Фомин замолчал, не договорив фразу. Он не раз докладывал директору о необходимости строительства учебного центра с тренажёрами. Директор относился к его докладам, как к мелкому осеннему дождику. Разводил руками, соглашался, что надо, вздыхал, и тут же спрашивал: "А где средства взять?" Словно поднимал над головой зонтик. - ЗГИС по науке Лютов в курсе, - на всякий случай добавил Фомин, решив прикрыться заместителем. - Тренажёры, тренажёры… - бормотал директор, терзая бумажный комочек. – Ну, раз Лютов в курсе… Глушите реактор, - согласился вяло. Главный инженер не сказал директору, что во время планово-предупредительного ремонта отключение турбины пройдёт в режиме выбега – после сбрасывания мощности реактора до нуля, вращающаяся по инерции турбина будет вырабатывать электроэнергию для обеспечения полного глушения реактора. С режимом выбега на Фомина давил электроцех. Электрики хотели проверить и настроить какие-то схемы. Да и проверяющие каждый раз замечали, что на станции не внедрён режим выбега. Метленко, представитель "Техэнерго" тот сегодня вообще грозил закрыть договор, если не будет проведено испытание режима выбега турбины. Главный инженер несколько раз поднимал вопрос об эксперименте, но всегда наталкивался на запрет главного конструктора. И вот, дождавшись остановки реактора на перегрузку, решил провести эксперимент негласно и затем поставить руководство перед свершившимся фактом. Эксперимент пройдёт днём, когда руководители и главные специалисты на местах. Всё будет под жёстким контролем.
=3=
Двадцать шестого утром соседка шепнула, что ночью вражеская "Свобода" передала из-за бугра об аварии на атомной. Мы, конечно, сразу поняли, что это провокация на наше социалистическое отечество, и быстрей в правление колхоза. Утренняя разнарядка как раз шла. Председатель позвонил в район, оттуда сказали, что на станции пожар, бояться нечего. Обыкновенный пожар, и тушат его обыкновенные пожарники. Мальчишки на велосипедах погнали смотреть. Живём-то рядом. А чужой пожар не страшен, коли твоей избе не грозит. Вернулись когда, рассказали, что один реактор взорванный и отсвечивает изнутри чудным огнём… Враги, может, диверсию сделали? Вечером колхозники с полей возвратились поджаристые, будто месяц в Сочах загорали. Не знали, что это ядерный загар! Атома тогда у нас никто не боялся, хоть и жили под боком у станции. Довольны соседями были - снабжение у атомщиков специальное, колбаса дешевая, мясо всегда в магазинах. Мы за продуктами ездили к ним. Хорошее было время! Дым над станцией поднимался странный, голубой. На следующее утро в садах-огородах кроты удушенные лежали. Кто их душил? Они же на свет никогда не вылезают из земли. Что-то зверьков гнало. Майские жуки и дождевые черви пропали. Это уж потом мы узнали, что примета такая: где майских жуков и дождевиков нет - там сильная радиация. У Ковалева Василь Макарыча пасека. Так его пчёлы два дня из ульев не вылетали. Ни одна! Пережидали чего-то. Макарыч по двору носится: что за напасть? Вокруг самое цветение, а пчёлы бастуют, мёд не несут! Пчёлы умней нас оказались, сразу всё учуяли. Радио, газеты еще молчали, а пчёлы уже знали. На третий день только вылетели. Над крыльцом у нас осиное гнездо висело. Мы ос не трогали, они нас. В день пожара осы исчезли - ни живых нет, ни мертвых. И гребешки у кур почернели. И сыр потом не получался. Месяц жили без творога и сыра. Молоко не кисло, в порошок только сворачивалось. Радиация... А кой у кого от этой радиации огороды побелели, как посыпали их чем. Мы сначала думали, из лесу ветром чего надуло... Баба одна картошку на огороде полола. Так у неё голяшки до колен покраснели и волдырями покрылись, как кипятком ошпаренные. Фельдшерица всё удивлялась: "Аллергия, может?" Димедрол велела пить. И пацаны, которые смотреть ездили, заболели. День на пятый уже, помню, было солнечно. Мы с внучкой сидели на лавочке возле дома. Большой военный грузовик остановился. Человек в противогазе и резиновом комбинезоне выпрыгнул из кузова. На груди ящик из коричневой пластмассы, как радио, с крутёлками и циферблатом... Походил вокруг нас, прицепил какой-то значок к забору, хрюкнул сердито и непонятно что-то в свой хобот, залез в грузовик и уехал. Потом милиция приезжала, солдаты. Трафаретки поставили насчёт радиации. У кого возле дома таблички воткнули, где - на стене или заборе написали: семьдесят кюри, шестьдесят кюри... Сказали, это есть нельзя, то нельзя. Век жили на своей картошке, а тут - нельзя! Работать на огороде велели в марлевых повязках, сапогах и резиновых перчатках... Потом важный ученый в клубе лекцию читал, что дрова надо мыть... Кому в городе делать нечего, тому без мытья дров, ясно дело, не обойтись. А у нас утром в пять часов корову подои, в стадо выгони, сена накоси, свинью да телёнка накорми, до обеда огород выполи, после обеда грядки полей, а вечерняя работа сразу после обедней начинается и затемно кончается. На помывку дров времени нет, как ни крутись… Велел учёный человек пододеяльники выстирать, простыни, занавески, даже новые... Сказал, от радиации всё грязное стало. Чудной человек. Мы не сильно боялись этой радиации. Не воняет она, и чихать с неё не тянет и голова от неё не болит… Потом туча чёрная пришла. Ливень! Вода, вроде, обыкновенная с неба лилась, а лужи натекли зеленые и желтые, словно краску в них разбавили. Даже красная лужа была. Гуси и утки ее стороной обходили. И дети в воду не лезли. Сначала нам говорили, что это пыльца от цветов. И в реке вода то красная, то жёлтая. Но никто не испугался. Знали ж, случись на станции серьезное, всех оповестят. Есть ведь специальная техника, сигнализация, бомбоубежища. Нам тогда читали лекции по гражданской обороне: при атомной войне объявят тревогу, спрячут в бомбоубежища. Нет, вру. Туча с ливнем через месяц или полтора случилась… Тревоги и оповещения не было, никого в бомбоубежища не прятали, но радиацией пугали каждый день. А черешня в саду висит, и жито в поле зелёное, и картошка в огороде цветёт – ботва выше пояса... Так что, думали мы, радиации нет, обманывают людей... Ждали, правда, что скажут власти из Москвы, вечерами у телевизоров выступление караулили. Своему-то начальству мы уж давно не верили. А власти молчали. Только когда отгремели майские праздники, меченый говорун сказал: не волнуйтесь, товарищи, ситуация на контроле... С пожаром управились, ликвидируем последствия. Ничего страшного... Люди на станции работают, станция электричество даёт… Потом солдаты зачастили. В белых халатах, в масках, как инопланетяне. - Так вредно нам здесь жить или нет? - спрашивали мы у них. - Откуда мы знаем! - сердились солдаты. - Вон чёрные "Волги" стоят, там начальство, у них и спрашивайте. Пошли к "Волгам". - Мы, - говорят одетые в галстуки начальники, - комиссия. У вас, - успокаивают, - всё нормально. Фон невысокий. Вот километра четыре отсюда, там жить нельзя, людей будут выселять. А у вас спокойно. С ними дозиметрист, возьми и включи ящик, который висел у него на плече, и длинной своей палкой - по нашим ногам. И как отпрыгнет от нас в сторону! Мы, конечно, поняли всё. А они: "В пределах допустимого!" И в машины от нас. Ко всему, чего уже было нельзя, добавили, что молоко пить нельзя, творог есть нельзя, фрукты-овощи с огорода брать нельзя, скотину пасти в лесу нельзя. Сказали, что радиация с неба падает, поэтому старикам надо сидеть дома, а трактористам в поле из кабин не вылезать. Колодцы позакрывали на замок, обернули целлофановой пленкой – вода, мол, грязная... А какая она грязная, если чистая, как слеза! Дозиметр принесли, меряй, бабка, говорят, всё. Если что звенит, значит грязное. Постираю рушники, они у меня белюсенькие – а звенят. Испеку пирог с поздникой, и он звенит. Застелю чистую постель – звенит! И белая постель – грязная, и пирог – грязный? Дозиметры сначала в магазине продавали, чтоб каждый мог купить. Потом из магазина убрали и у нас конфисковали. Всё хорошо у вас, сказали. Но сады чем-то обрызгали. Неживые деревья стояли, белые... Как стеклянные... Жизнь стала чудная! Женщина доит корову, а рядом стоит солдат - чтобы подоила и вылила молоко на землю. Бабка несет решето яиц, а рядом идет солдат - чтобы закопала. Редиску, лук с огорода, ягоду и грибы в лесу тайком собирали - всё велели закапывать. Клубника родится на славу, чуть не с кулак, редиска завидная - с два кулака, грибы – таких больших сроду не видели! Растут, как на дрожжах. Красотища вокруг! На конторе и на клубе плакаты: "Дадим Родине хлеба!", "Слава советскому народу-труженику!" А нам велят выращенное в землю закапывать!.. Каждый день приезжали нас мерить. Смотрю один раз, женщина трубочкой по моей хате водит. Вижу, глаза совестливые, не обманет. "Дочка, - спрашиваю, - скажи Христа ради, правда, что ль, молоко пить нельзя?" Посмотрела она на меня, вроде как засмущалась. "Сколько тебе лет, бабушка?" – спрашивает. "Да уж восьмой десяток доходит". "Тебе, бабушка, молоко пить можно, а внучкам твоим нельзя". У всех сумасшедшие лица... И у крестьян, и у солдат… Солдаты не велят, а крестьяне не понимают, почему не велят. Никто не понимает, почему нельзя собрать урожай со своего огорода, почему нельзя пасти коров… Вдоль дороги солдаты стоят, не пускают, а на той стороне соседи коров пасут, трактора сено косят. Соберутся бабы и плачут. Никто ничего не понимает, вот что самое страшное. - Ваша деревня, - солдаты объясняют, - в цезиевом пятне. Что за пятно такое поганое? В Библии написано, что наступит время, когда всё будет цвести и плодоносить, в реках станет полно рыбы, а в лесах зверя, и прочее изобилие. Да не сможет человек взять это. Оглянулись мы – а ведь что в Библии написано, всё исполняется. И всё растёт, и большой начальник с клеймом правит. И великая держава от его пустобрёхства на глазах слабнет. А потом наступит Божий суд... Кто в городах живет, все погибнут, а в деревне один человек останется. Человек будет рад человеческому следу! Не человеку, а только следу его... Так в Библии написано. Люди рассказывают, от радиации будут летать трехголовые птицы, куры вырастут с индюков и злые, как коршуны, и ёжики облысеют... Рыбы станут ходить по земле на лапах. Рассказывали, у старух от радиации появлялось молоко в грудях, как у рожениц. Божья кара... Говорят, случилось такое с бабкой, которая жила одиноко. Без мужика. От того умом старуха тронулась. Ходит по деревне и качает что-нибудь на руках... Баюшки-баю... Рассказывали, кто-то видел эту радиацию. Она синяя-синяя, как сталь перекалённая, и радугой цветёт… После аварии у нас воробьи мёрли. Везде валялись: в садах, на дороге. Иду как-то в лесу, вижу, под деревом грибы. Наклонилась собрать, а это мертвые птички грудками вверх. Много ли радиации малым птахам надо... Их сгребали и вывозили в железных ящиках, вперемешку с листьями. В тот год листья не разрешали жечь, сказали – радиация в них. Листья хоронили. Ондатры с кроликами у кого во дворах жили, ослепли, а потом передохли. Люди бояться всего стали… Некоторые по настилам загнали скотину на крыши домов и сараев – радиация ведь от земли идёт! Думали ненадолго. Потом, в эвакуацию, солдаты всю скотину перестреляли… В магазине вдруг появились дефицитные товары. Секретарь обкома по телевизору выступал: "Мы создадим вам райскую жизнь. Только оставайтесь и работайте. Вы – бойцы трудового фронта! Мы завалим магазины колбасой и гречкой. У вас будет всё, что есть в лучших спецмагазинах". Спецмагазины – это их обкомовские буфеты. Нате, мол, вам водки и колбасы досыта, и живите там, где жить нельзя! И правда, сначала завалили нас гречкой да китайской тушенкой. Завезли апельсины, три сорта колбасы… Никогда такого не было. Люди радовались: "Нас теперь отсюда не выгонишь". Из радио пугали радиацией, а нам при радиации жить стало лучше. Потом товары пропали. А люди рассказывали, что нам положенное жулики машинами от нас везли, продавать на сторону. Грязью и пылью радиоактивной в белье да молоке нас стращали… Дороги наши сельские, вот где грязь! Сказали, ждут секретаря обкома. Вчера по дороге пыль столбом, а сегодня кладут асфальт в четверть толщиной! Этот бы асфальт, да когда дорога народу нужна была, до аварии… Приехало начальство, походило ровненько-ровненько по свежему асфальту в лакированных ботиночках... Ни сантиметра в сторону! Всё у вас в пределах, сказали.
=4=
В час ночи, по графику, началось снижение тепловой мощности реактора. В восемь утра у рядового персонала станции состоялась обычная пересмена, а у руководства - общестанционное селекторное совещание. СИУР уходящей смены доложил, что на четвёртом блоке идёт работа с недопустимо малым по правилам безопасности числом стержней-поглотителей. Предписания требуют срочно остановить реактор. - Предписания… - властным движением руки остановил докладчика Фомин. - Я так скажу: мы работали с меньшим количеством стержней – и ничего... Представителей Госатомэнергонадзора, которые могли настоять на остановке реактора, в этот день отправили в поликлинику на плановую медкомиссию, а руководство станции сочло, что продолжить эксплуатацию энергоблока можно.
Щит управления энергоблоком, он же - блочный щит управления, он же - БЩУ. Вдоль серо-стальных стен зала размашистой дугой изогнут пульт управления. Россыпи рычажков и кнопок на пульте. На распахнутом во всю стену табло, как на экране кинотеатра, шевелятся стрелки сотен приборов, новогодними гирляндами мигают лампочки мнемосхем. Сосредоточенно молчаливые парни в белых комбинезонах по команде инженера управлвения или согласно Регламенту нажимают кнопки, щёлкают рычажками, поворачивают переключатели, управляют работой энергоблока. Замкнутость пространства создает особенную акустику – ощущается какое-то давление на барабанные перепонки. Человеку, впервые попавшему на БЩУ, кажется, что он на командном пункте управления подводной лодки или космического корабля. - Тринадцать ноль-ноль, приступаем к снижению мощности реактора… Три тысячи двести мегаватт… Три тысячи мегаватт… Две тысячи мегаватт… Тысяча шестьсот мегаватт… - Турбина номер семь остановлена... Питание электросистем реактора переводим на восьмую турбину. - Питание главных циркуляционных насосов переведено на восьмой турбогенератор… - Четырнадцать часов… Отключить систему аварийного охлаждения реактора… - Регламент запрещает отключение САОР! - Если в ходе эксперимента произойдёт тепловой удар и автоматически сработает система, мы не сможем повторить испытания. Выводите САОР! И снижайте мощность реактора до семисот мегаватт. Выводить систему аварийного охлаждения реактора - очень большая работа. На закрытие одной задвижки требуется минут сорок пять. Привод задвижки похож на штурвал парусника, только стоит горизонтально. Двое или трое людей подходят к этому штурвалу, упираются как бурлаки, и крутят его. Очень тяжелая работа. На отключение САОР потребовалось практически всё время смены. - Там девушка звонит… - Спятили?! Реактор собираемся глушить… Какая, к чёрту, девушка! Здесь что, дом свиданий?! Хлопот на блоке, когда переходят с одной мощности на другую, очень много. Начальник смены контролирует работу турбины, следит за реактором, за всем следит. У СИУРа несколько основных, очень важных параметров, но четыре тысячи параметров для контроля. И он должен заметить отклонение любого параметра. - Точнее, звонит начальник смены Баранов. А ему девушка… То есть, диспетчер из облэнерго… Требует прекратить снижение мощности. Конец недели, говорит, вторая половина дня, растет потребление энергии. Идёт посевная, везде нужно электричество. Там у них отключился блок на какой-то тепловой электростанции, образовался дефицит электричества… - Ч-щёрт! Дай-ка мне Баранова… Но требование диспетчера облэнерго, подкрепленное звонком из обкома партии директору АЭС, пришлось выполнить. В каком кошмарном сне конструкторам атомных станций могло привидеться влияние сельскохозяйственных работ на безопасность реактора? Испытания перенесли на следующую смену. Блок работал при пониженной мощности еще девять часов. В таком режиме управлять реактором трудно. К тому же, топливо в активной зоне большей частью выгорело, а пустой реактор сам по себе "плохо слушается руля".
Юрий Юрьевич Трегуб, начальник смены четвёртого блока, сидел на своем рабочем месте, читал программы. И по телефону отвечал - всё время кто-то звонил, что-то спрашивал, кто-то приходил и тоже спрашивал. Обстановка на БЩУ была очень беспокойная. Предстояло ознакомиться с программой испытания выбега генератора, с программой воздушного расхолаживания реактора, с программой замера вибрации, ещё с какой-то программой. Трегуб не рассчитывал, что эта канитель свалится на его голову. Основную работу по останову реактора должна была провести предыдущая смена. Трегуб привык всё проверять, для этого приходил на смену обычно минут за сорок. Записи в журналах - одно, а верить можно только реальным показателям приборов. Дотошно сверял записи в журналах с показателями приборов. Он и персонал учил тому же. Трегуб ознакомился с программой испытания выбега генератора. Неконкретная какая-то программа. Похоже, составлял электрик. Метленко или кто-то из Донтехэнерго... Да и вообще, по программам возникало множество вопросов. Часов в восемь вечера Трегуб позвонил начальнику смены станции, доложил о неясностях. - Если есть программа, если всё утверждено и подписано, какие могут быть вопросы? – ничуть не озаботился начальник смены. - Как насчёт эксперимента? Диспетчер не разрешил начало? - Разрешения пока нет. Останов реактора проводить тебе - вызови на испытания Дятлова, коли есть неясности. Позвони ему, - распорядился начальник смены. Трегуб позвонил заместителю главного инженера станции домой. - Анатолий Степанович, по программам много вопросов. - Это не телефонный разговор. Дятлов на мгновение задумался. - Без меня не начинайте. Я скоро буду. В девятом часу позвонил главный инженер станции Фомин. - Как идут испытания? - Испытания откладываются. По специальной схеме, непонятной для посторонних ушей, Трегуб доложил обстановку. - Дождитесь Дятлова, без него не начинайте, - распорядился Фомин. - Без него ни в коем случае, никаких подготовок. Только в начале десятого диспетчер Киевэнерго разрешил блоку разгрузку, а значит и проведение испытаний. Время шло. Заместитель главного инженера не появлялся. Трегуб снова позвонил Дятлову. Жена ответила, что Анатолий Степанович уже вышел. Около одиннадцати позвонили с третьего блока, предупредили о "шухере": - У нас Дятлов, кого-то обрабатывает. Заместитель главного инженера по пути на четвёртый блок обнаружил непорядок в дисциплине персонала третьего блока. Долго прорабатывал нарушителей, поэтому задержался. На БЩУ-4 появился где-то в начале двенадцатого ночи. В двадцать три десять, согласно Регламенту эксплуатации реактора, операторы отключили систему ЛАР - локальный автоматический регулятор мощности - и продолжили снижать мощность реактора. В половине двенадцатого на смену Трегубу пришёл Акимов. Трегуб рассказал ему о вопросах и проблемах по программам. - Что Дятлов? - Я с ним эту тему пока не обговаривал. Он на третьем блоке кого-то песочит. Трегуб перечислил вопросы, которые остались нерешенными, сказал, как бы он их решил. И остался, чтобы присутствовать на испытаниях. Трегуб хотел быть хорошим специалистом и стремился досконально изучить все операции, всю работу на оборудовании.
Время, отпущенное на эксперимент, уходило, утром начинался ремонт. Станционное начальство решило ускорить охлаждение реактора. В конце концов, штатный темп установлен с изрядным запасом. Допустимую скорость охлаждения превышали не раз - и всё прекрасно обходилось. Насосы заработали на полную мощность, погнали воду через реактор. Вода поглощала нейтроны в десятки раз интенсивней, чем пар. Кто-то где-то что-то не додумал. Но Регламент есть Регламент, поэтому работали "по писаному". - Слушай… Тут в программе написано, что нужно делать, а потом зачеркнуто многое… Так по какому работать, по зачёркнутому или по незачёркнутому? И подписей кое-где нет… - Думаю, по зачеркнутому. Наверное, они сначала правильно написали, а потом сократили, чтобы эксперимент быстрее закончить… - И непонятно, куда принимать лишнюю мощность, когда турбину отсечём от реактора. - Ну, этого я не знаю. У Дятлова спрашивай…
23.52.19. В земной коре произошёл микросейсмический импульс. Двигавшийся наподобие траектории смерча, центр геофизического возмущения приблизился к АЭС. К предыдущим сверхнормативным вертикальным движениям в районе четвёртого блока добавились новые. Блок подвергся деформационным и другим комплексным воздействиям. Возникли сбои в системе управления реактором.
Американский спутник-шпион скорректировал орбиту, чтобы в назначенную секунду зависнуть над указанной точкой территории СССР и наблюдать уникальное в истории планеты событие.
=5=
Летят вертолёты и летят. Каждый день. Низко-низко над головами. Летят на реактор. На станцию. Один за другим. Как на бомбёжку. У больных раны плохо заживают. Женщина молодая умерла, ничем не болела. Школьница повесилась. Ни с чего люди мрут. Идёт человек – и упал. Смерть вокруг. Мальчишки-солдаты раздетые лежат в траве. Загорают. - Вставайте, черти, радиации нахватаетесь, помрёте! Смеются. Смерть вокруг, а они смеются. Трактора в поле, тучи пыли... Женщины вилами сено ворошат... Дозиметр трещит... Профессор из Москвы спрашивает председателя: - Тракторист в респираторе работает? - Без респиратора. - Не завезли до сих пор? - Завезли. На двадцать лет вперёд хватит. Но мы не выдаём. Начнется паника, народ разбежится. А кому план выполнять? - Что вы творите?! - Вам легко, профессор! У вас плана вспашки зяби нет. А я план не дам – меня с работы выгонят! - А на этом поле у вас что? - Горох. - Горох?! Да он же всю радиацию на себя тянет! Нельзя горох! - А кто план отменял? Не выполню план по гороху, вставят мне репу по самую маковку, а то и из председателей попрут! Эвакуация... Одну деревню вывозят, а другую предупреждают: эвакуация через неделю! И всю неделю там скирдуют сено, косят траву, копаются на огородах, дрова колют... Люди не понимают, что происходит. А через неделю их увозят на военных машинах... Вчера всё было "в пределах нормы, жить можно", а сегодня: "Надо эвакуироваться – опасно для жизни..." Ничего не понять! Некоторые по ночам своё добро закапывали. И я одёжку сложила... Красные грамоты за наш с дедом честный труд, медали дедовы и копейку, какая сохранилась. И такая печаль с тоской за сердце взяла! Говорят, в одной деревне солдаты людей эвакуировали, а дед с бабкой остались. Перед тем днем, когда людей поднимали, да в автобусы грузили, они подались в лес с коровёнкой. Переждали там. Как в войну... Когда деревню каратели жгли... И нам, может, так? В соседней деревне людей сразу эвакуировали, а деревню закопали. У соседа свояченица в той деревне, он ездил смотреть, потом рассказывал. Сначала вырыли большую яму... Таких ям и не видел никто сроду. Как овраг. До воды глубиной, будто земля пополам треснула. Колодцы такие глубокие бывают. Понаехали пожарные машины, стали из брандспойтов дома мыть от конька до фундамента. Так покойников обмывают перед тем, как в гроб класть. Окна, крышу, порог... Всё моют... "Зачем?" – спрашивают их. "Чтоб радиоактивная пыль, - отвечают, - не поднялась". Какая пыль от дома… Вон пыль - трактор идёт с косилкой, пыль стеной! А потом кран стягивает дом с места и в яму... А бульдозер подгребает, что осталось... Накрывают землёй, и утрамбовывают. А сверху жито сеют…Была деревня, стало чисто поле. Раньше людей зарывали в землю... Теперь дома и деревья. Бульдозеры гудят... Хаты падают... Похоронщики работают и работают... Закопали школу, сельсовет, баню... Всё хоронят... Хоронят землю в землю! Сумасшедшие… Вся наша земля - могилки...
