Любовь Ковалевская малоизвестный известный человек — такой вот парадокс. Имя ее у многих на слуху в связи с аварией на Чернобыльской АЭС. «Это та самая журналистка, — говорят обычно, — что предсказала аварию за месяц до аварии». И это почти правда. А малоизвестная потому, что это первое за девять лет интервью, которое она согласилась дать коллеге-журналисту, и в котором рассказывает не только об аварии, но и о себе.

— Люба, давай наш разговор выстроим хронологически последовательно: город Припять, работа, статья в «Лiтературнiй Українi», авария, после аварии и так далее...

— Что там первое? Припять... Небольшой, компактный город. Поистине интернациональный — 164 национальности. Гостиницы, спортивные залы, бассейны — все это новое, современное, база для приема иностранцев. Образцово-показательный город. С одной стороны, город маленький, все друг друга знают, а с другой — чтобы жизнь не закисала, в городе проводили огромное количество концертов, спортивных соревнований. В Припяти люди ходили даже на поэтические вечера, когда мода на них уже везде прошла.

— Атомная станция рядом — это чувствовалось в городе?

— В отрицательном смысле — конечно, нет. Мы все были уверены, мы твердо знали, что атомная станция — чистое производство. Когда я увидела впервые станцию, это впечатляет: огромное, сложное сооружение, колоссальная территория. А внутри понравилось еще больше — чистота, белые костюмы... Люди гордились тем, что работают на атомной станции.

— Мне приходилось разговаривать с теми, кто строил станцию... Много всякого рассказывали. Что ты знаешь о строительстве?

— Начну не со строительства, а с газеты. В Припяти я начинала преподавателем литературы в школе. Потом перешла в газету, которая называлась «Трибуна энергетика» и принадлежала управлению строительством Чернобыльской АЭС. Образование у меня филологическое, я в жизни не сталкивалась ни с каким производством. Но с другой стороны, это даже хорошо, что ты ничего не знаешь, значит, надо учиться. Первый год в газете — это год изучения... Огромное количество гостовских инструкций по строительству — то есть как должно быть, как строить по правилам. Я их все прочла, я их изучила. А потом стала смотреть, что есть на самом деле. Приходишь на стройку, разговариваешь с бригадирами, и первое, что они говорят журналисту: «Вот пришла конструкция , но не по размеру. Ее надо доводить». Что такое довести бетонную плиту, например? Это не просто мастера, это гениальные изобретатели! Они доделывали все. Они изобретали приспособления для бесконечных доработок. Это вообще особенность нашей страны: лепить из дерьма пулю... Заказчик строительства — атомная станция. От нее свои кураторы, свои контролеры. Но и они люди подневольные, потому что давили сроки, а значит, на многое закрывали глаза. А строители строили из того, что получали... Единственная конструкция была идеальна по ГОСТу и сработана безукоризненно — социалистическая система.

Некомплектность — вот была настоящая болезнь строительства. Либо надо было ждать полной доставки, но существуют утвержденные планы, графики, сроки. Либо самим на месте что-то изобретать, изворачиваться, вертеться, доводить — таких терминов не знает ни одна строительная индустрия в мире... Стройку буквально гнали, ускоряли. Третий и четвертый блоки строились по доработанному — опять это словечко! — проекту. Самым плохим, кстати, считался второй. Когда рванул четвертый блок, для специалистов местных это была неожиданность: почему четвертый, а не второй?!

— И что же, никто об этом не писал?

— В то время все журналисты писали либо со слов специалистов, либо пользовались нашей газетой. То есть это была абсолютно вторичная информация. Приехал из Киева или Москвы корифей, опытной рукой столичного доки полистал подшивку, снял пенку и уехал... Я только сегодня понимаю, что такой школы, какую журналист получает в многотиражке, он не получит нигде. У такой газеты мало читателей, но все они специалисты, им очки не вотрешь, не соврешь ни на крошку — тут же заметят. Конечно, журналист не обязан знать производство на уровне инженера, но понимать, что инженер говорит, — обязательно. Очень многие столичные журналисты, дословно записывая разговор со специалистом, скажем, атомной станции, часто просто не понимают, что стоит за этими словами. А отсюда не понимают — что и о чем пишут...

— А на каком этапе ты стала понимать? Как ты к той статье подошла?

— Когда стала работать редактором. Тогда многие тайны для меня открылись. В Припяти заседала комиссия по ядерной энергетике стран членов СЭВ. Там же проводились заседания МАГАТЭ. Там же собирались директора атомных станций стран Восточной Европы. Как редактор, я присутствовала на многих заседаниях. Немало можно было услышать и на неизбежных по тем временам застольях с водочкой и коньячком. Работа журналиста — работа дипломатичная, я старалась дружить и общаться со всеми. Это уже была другая школа. Если поначалу я узнавала производство, то теперь я узнавала чуть ли не философский уровень эксплуатации станций. А что касается статьи... Скажу так — чистая случайность. Совпадение. Готовилось большое совещание заводов-поставщиков, потому что шел сплошной брак и некомплектность. Я пришла к начальнику управления строительством Василию Трофимовичу Кизиме... Тут отвлекусь: уникальный он человек, личность, один из самых грамотных и интересных людей на АЭС... Пришла я к нему и сказала, что мы сделаем номер специально для поставщиков, покритикуем их, но мне необходимы цифры в полном объеме. На ЧАЭС был информационно-вычислительный центр, где все поступающие конструкции, детали, агрегаты дробно и подробно сводились в единую картину. Никакой журналист, как бы он высоко не стоял в советской журналистско-партийной иерархии, никогда бы не получил доступ к той информации, которую хранили компьютеры ИВЦ. А мне разрешили... пятнадцать минут. Дали распечатки и сказали: «Если поймешь». К тому времени я уже достаточно много понимала. К тому же у меня была хорошая память: я могла зрительно сфотографировать страницу и потом переписать почти без ошибок. Вместо пятнадцати минут я просидела над распечатками полчаса, много выписала, часть запомнила. За полчаса я успела вытащить большой материал. Часть сделала для «Трибуны энергетика».

Насколько это хороший и серьезный материал, я поняла, когда стала печатать его на машинке, — есть такая особенность у слов не писаных, а печатных. Представь себе, когда с одного завода идет до 70% брака — это же катастрофа! Я была наивным человеком, я считала, что этого не может, не должно быть — это же сверхточное производство... Я сделала статью, она называлась «Не частное дело» и понесла по многим газетам Киева. Естественно, ее не брали. Большой объем — а кто такая Ковалевская?! Да и кто, и когда из журналистов писал такую чисто инженерную статью да еще об атомной станции? Но какой же может быть анализ без цифр и фактов... В конце концов отнесла статью в «Лiтературну Україну». Газета шефствовала тогда над ЧАЭС, часто публиковала материалы на уровне «какая это замечательная станция, какие там замечательные грибно-рыбно-ягодные места»... Статью взяли в конце 1985, а вышла она — вот это уже мистика! — 26 марта 1986 года! Хочу сразу подчеркнуть — не было никакого героизма. Я просто не знала, что творю. Не забывай, я была коммунистом, редактором газеты — в общем, человеком системы. Это уже потом из меня стали лепить образ борца... Наверное, это случилось потому, что я сибирячка, характер у меня прямой, натура наивная, да и материал был редкий, точный...

— Итак, статья опубликова. Какая была реакция?

— А никакой реакции. Естественно, на нее обратили внимание в Киеве. Но не в Припяти — в местной газете были статьи и пострашней, но то была газета как бы для внутреннего пользования. Да и статью я сработала по всем канонам советской журналистики: с цитатами из Брежнева, с рассуждениями о соцсоревновании... Другая бы просто не вышла. Рамка была вполне соцреалистическая, а техническая часть по АЭС была разбавлена водой энтузиазма. Что касается соцсоревнования, я, как человек бесконечно наивный, писала, что рабочего надо заинтересовать зарплатой — такой вот капиталистический принцип соцсоревнования предложила...

— То есть в статье ничего резкого не было? Прочитав статью, можно было сделать вывод — там нехорошо. Но никаких диссидентских утверждений — вот, дескать, станция не сегодня-завтра взорвется?

— Нет, суть в другом. Я анализировала строительство АЭС от первого блока до четвертого — как раз строился четвертый. Показывала, как нарастают проблемы, показывала динамику, анализировала. А в конце написала примерно следующее: атомная станция — сложное производство, поэтому все должно соответствовать нормативам, — и строительство, и эксплуатация, но так как этого нет, на станции вполне возможна аварийная ситуация. Слово «авария» произнесено не было. Между аварией и ситуацией, согласись, есть разница. Никаких героических заявлений, никакого набата...

— Люба, но вот ровно через месяц грохнул четвертый блок...

— Нас эвакуировали 27 апреля в 16.00. Вывезли в Максимовичи, километров пятнадцать от реактора. Это преступление, по другому не назовешь. Мы получили дозу в Припяти, потом глотали радиоактивную пыль в Максимовичах. Из зоны нас не выпускали. 9 мая я договорилась с председателем колхоза и буквально сбежала оттуда с мамой, дочерью и племянницей.

— Куда?

— А никуда. В белый свет, как в копеечку. Сначала в аэропорт. Мама улетела в Сибирь в домашних тапочках. Прилетела, а там снег. Я отправила своих и осталась с рублем. За 80 копеек доехала до Киева. Время позднее, идти некуда, звонить некому. Знакомые были, но как же я могла прийти к людям, от моей одежды дозиметры зашкаливало... Ты же помнишь Киев того времени — город одиноких пьяных мужиков. Чтобы не мозолить им глаза, я пристроилась к очереди на такси. Подходила моя очередь, я опять становилась в конец... И тут какой-то незнакомый мужчина узнал, что я из зоны, что мне некуда деться, взял за руку, отвел в гостиницу «Москва», заплатил за трое суток и ушел. Трое суток я сидела голодная в гостинице, отстирывала и сушила свою радиоактивную одежду. Потом пошла в «Лiтературну Україну», и вдруг оказалось, что я многим нужна, что меня ищут...

— А что изменилось, пока ты сидела в гостинице?

— На Западе перевели и напечатали мою статью, а в редакцию «Лiтературної України» позвонили шведы, искали меня. Вообще после аварии мною сильно заинтересовались западные журналисты. Меня ненавязчиво отправили в Дом творчества в Ирпень. Со мной уже была дочь, Яна. Мне оплатили месяц за питание и забыли обо мне. Яна носила хлеб из столовой, я пила чай без сахара. Так я прожила с мая по ноябрь 1986 года. Пришла как-то в Союз писателей и упала в голодный обморок. Тогда Борис Олейник, спасибо ему, взялся за мое трудоустройство, он и с квартирой помог.

— Сегодня у тебя презентация книги «Чернобыль «ДСП». Эта тема началась для тебя после аварии?

— Нет, значительно раньше. Я, между прочим, на военной кафедре пединститута в Нижнем Тагиле получила специальность военную: медсестра по ионизирующему излучению. А после института работала в школе под Алапаевском. И у меня в школе от лейкемии умирали дети. Это были сельские дети. Тогда я впервые узнала, что где-то под Челябинском была авария.

— Это судьба...

— Да, я убедилась, что в моей жизни нет ничего случайного. Жизнь словно подводила меня к этим испытаниям, к этой книге... После аварии со мной беседовал один товарищ из ЦК. Он дал мне «добрый» совет: «Не лезьте вы в это дело, вы и так уже достаточно залезли, вы ничего не докажете». Это меня оскорбило, это меня подстегнуло к работе. Когда я написала первую часть «Чернобыль «ДСП», было понятно, что я ее не опубликую. А вторая часть просто напрашивалась — написать, как авария отразилась на людях. Тогда я на два года засела за изучение медицины. Вторая часть — последствия Чернобыля, медицинские и правовые. Еще скажу — книга вышла тогда, когда она должна была выйти. Сейчас самое время для нее.

— Люба, я слышал, что ты лауреат международной премии по журналистике, чуть ли не единственный лауреат на просторах бывшего СССР. Что это за премия?

— Когда я ее получала, Союз еще был. А предыстория очень запутанная... Единственная западная журналистка, которая отыскала меня в Киеве в начале 1987 года, была Бриджит Кендал. Она работает на Би-Би-Си, очень известна в мире. Она у меня взяла интервью, и на улице, где можно было говорить без подслушки, сказала: «Я тебя не забуду, я тебе буду помогать». После встречи с ней до 1991 года я уже несколько раз была за границей, печаталась в сети университетских журналов, давала интервью и даже участвовала в антиядерной демонстрации в Германии. Какая-то известность на Западе у меня уже была. Осенью 91-го года получаю письмо на английском языке. Оно у меня лежало неделю непрочитанным, пока знакомый не перевел. «Люба, — говорит, — тебя в Америку приглашают, более того, ты какую-то премию получаешь». И звонок из американского посольства: «Чего же вы ждете, вам надо поставить визу и улетать, вам уже билет куплен». Я и полетела.

Оказывается, в Вашингтоне есть такая «Международная женская журналистская организация». Достаточно элитарная. Там такие зубры от журналистики, как, например, Джуди Вудруф или Сюзан Кинг. Премия называется «За мужество в журналистике». Дают тем, кто пишет на опасные темы, кто рискует. Рекомендацию мне дала Бриджит Кендал. Кто-то заплатил за меня взносы. Англичане собрали и дали на конкурс мои материалы. Я об этом узнала только в Вашингтоне. Вместе со мной получала премию филиппинка Маритас Витаг. Я жила в огромном номере, в шикарном отеле напротив Белого Дома. Машина, переводчик. Писала два варианта своего выступления на вручении премии. Первый не прошел цензуру. Хотя эту цензуру можно просчитать — Вашингтон, 200 человек приглашенных, конгрессмены, пресса. Надо соответствовать. Американцы любят эти игры. Когда попала на трибуну, я, конечно, тут же нарушила этикет и не стала говорить по бумажке. Сказала приблизительно следующее: «В Советском Союзе по военной специальности меня готовили для ядерной войны с Америкой. Тем приятнее мне сегодня, что именно Америка, американские журналисты награждают меня премией, как человека, который борется с ядерной смертью». Сорвала овацию. Американцы — а они народ очень непосредственный — кричали мне, что я буду богатой и знаменитой. Остается ждать, когда это сбудется (смеется).

— Это 1991 год?

— Октябрь 1991-го. До вручения премии была в гостях у Кэррол Симпсон, она известный телеобозреватель. У нас возник спор. Американцы на Горбачева возлагали большие надежды, а Ельцин им не нравился. А я возьми и скажи: «Давайте заключим пари — время Горбачева заканчивается, Ельцин начнет новый год». Брякнула по наитию. Приезжаю домой — на тебе, Союз развалился, Горбачев ушел...

http://www.zerkalo-nedeli.com/nn/show/56/4284/

ЗЕРКАЛО НЕДЕЛИ № 43 (56) Суббота, 28 Октября - 3 Ноября 1995 года

ПОМОГИТЕ РЕБЕНКУ УМЕРЕТЬ!

Любовь КОВАЛЕВСКАЯ

Не помню, кому принадлежит гениальная фраза о том, что самое определенное в мире - смерть, самое неопределенное - ее час... Но до последних своих дней не забуду, как, бессильная перед обстоятельствами, чиновниками и врачами, совершенно отчаявшаяся, выкрикнула страшную просьбу: «Помогите ребенку умереть!»

Нет-нет, узнав о болезни дочери в семье своих хороших знакомых, я покорно пошла по уже проторенному пути, умоляя всех помочь. Я так и говорила: «Помогите ребенку!»

Иван ЧЕМЕЗОВ, отец:

 «...В месяце апреле как будто есть что-то роковое... У нашей дочери на спине появилась небольшая шишка. Мы забеспокоились и обратились к врачу. Нас заверили, что это липома, обыкновенный жировик, который надо удалить, но повода для тревоги нет. Мы поверили... И время стало работать против нас, против нашей дочери - опухоль начала расти и уплотняться. Когда ребенку сделали операцию, то оказалось, что метастазы уже пошли по всему телу. Оля спрашивала: «Я заболела, потому что мы жили в Припяти?», «Это из-за аварии?», «Я выздоровею?» Только на последний вопрос мы отвечали «да!»

Началась борьба за жизнь дочери. Мы метались по различным чернобыльским организациям и фондам, по клиникам и институтам... Но это была напрасная трата сил и нервов: круг не разомкнулся. Мы не просили ничего сверхъестественного - обычных консультаций: что делать, как помочь облегчить страдания, какие нужны лекарства. У Олечки отказали ноги, не работали почки, увеличилась печень, начались боли в позвоночнике. Что делать! Мы не врачи, не специалисты... Понял я и еще одну страшную вещь: чем больше у человека горе, тем беззастенчивее и беспощаднее вымогают у него деньги, буквально заглядывают в руки, хотя прекрасно знают, что ничем не могут помочь. Но они знают другое: родители снимут последнюю рубаху для спасения ребенка. Я столкнулся с десятком таких же родителей, не теряющих надежды до последнего, которые знают все таксы за услуги врачей и медсестер, все расценки за любую мелочь, за каждое движение, сделанное врачом, хотя это его прямые обязанности, хотя давалась клятва Гиппократа... И только два исключения из этого порочного правила!»

Я тоже знаю это правило и таксы клиник, расценки ВТЭКов за вторую и третью группы инвалидности, но, к счастью, еще больше знаю исключений, то есть порядочных людей. Хотя... я тоже согласна платить (ни открыто, ни намеками никто и никогда не вымогал у меня взятку, что, впрочем, естественно, учитывая мою профессию). Но не за прямые обязанности медработников и не за то, что жизнь тяжела до отвращения и для врачей, и для больных. Нам всем не хватает средств на эту жизнь, сил на эту жизнь, а порой - и доброты. Помню я и о том, что врачей мало, а больных... И я готова платить за дополнительные услуги, за комфорт и удобства, за выхаживание своих близких, за «неуставные» отношения в больнице между мною, немощной или беспомощной, и лечащим врачом, знающим, как мне помочь сверх отпущенного на меня времени, сверх отпущенных на меня средств. Бесполезно в таком положении клеймить государство, обобравшее тебя до нитки и бросившее на произвол судьбы. Нужно искать выход самому, спасать себя самому, пока еще есть время для спасения. Но я не хочу и не буду оплачивать врачебную ложь или врачебную беспомощность, более того - неспособность сделать элементарное.

Иван ЧЕМЕЗОВ:

 «Нас выгоняли из больницы... умирать домой. Но у дочери были такие сильные боли, что она кричала нечеловеческим голосом. Нужны были обезболивающие средства, которые имеются только в клиниках. Ей всего 13 лет, а она испытывала такие страшные муки, которые не под силу и взрослому. Через добрых людей мы достучались до Минздрава - и нас оставили, выделили отдельную комнатушку. Мы все делали сами: чистили печень, желудок, врачевали пролежни. Мы перечитали гору медицинских книг и справочников в поисках ответов на вопросы, которые задавали врачам впустую. Никто в отделении, даже заведующая, не мог поставить катетер! Жена сходила в реанимационное отделение, где ей показали, - и у нее все получилось с первого раза. Она за неделю научилась всему! А я бегал по городу в поисках лекарств, ваты. Все нужно иметь свое...»

Все нужно иметь свое, даже время для собственного спасения. С чего оно начинается? С попытки пострадавших добиться связи заболевания с катастрофой в Чернобыле, то есть с ионизирующим излучением. Вся сложность заключается в том, что радиация не порождает каких-то особых заболеваний: болезни сердца или сосудов можно нажить и на уединенном острове среди природы. И послечернобыльский рак ничем не отличается от дочернобыльского. И все же течение (измененное) привычных болезней, возраст больных и т.д. позволяют определить, когда заболел человек и почему.

Я специально не касаюсь лучевых катаракт, лучевых болезней и тому подобного, которые сами по себе - доказательства. Для Оли Чемезовой уже никакая связь не имеет значения. Но она важна для ее родителей. Как важна и для тех пострадавших, чьи многочисленные заболевания НЕЛЬЗЯ вылечить. Человек должен жить с ними и работать с ними. А если работать с ними невозможно? Остается единственное: уйти на пенсию по инвалидности, чтобы иметь хотя бы гарантированный кусок хлеба и время для восстановления сил после нагрузок. И когда большой специалист из ВТЭКа продает вторую группу за пятьсот долларов относительно здоровому человеку, то это равнозначно покушению на убийство действительно пострадавшего, на его возможность продления жизни.

Похоже, скоро в Украине будут жить одни инвалиды - настоящие и мнимые. Но проблема в другом: инвалидами становятся пострадавшие от Чернобыля дети, и если ребенка НЕЛЬЗЯ вылечить, то есть сохранить его полноценное будущее, то общество обязано потребовать закона о детях, в частности, дающего им право на самосохранение, на продление жизни через безоговорочное получение инвалидности и государственной пенсии. Нельзя перекладывать ответственность за будущее Украины только на плечи сегодняшних родителей. Они тоже разные... Недавно мне с моими иностранными коллегами бабушка хотела продать четверых внуков, потому что их мать пьет, а ей они без надобности. Недорого просила.

Женя ДУДАРОВА, 13 лет:

 «...Я ходила к Оле в больницу и гладила ее по спине, она меня об этом просила. У Оли были страшные боли, и она беспрерывно кричала, просила, чтобы ей помогли. Мы не могли помочь... Врачи отказывались колоть морфий, говорили, что у них мало и они не могут все израсходовать на одного умирающего... Но я до последнего надеялась! На чудо тоже. Но эти боли... Любой звук, даже шорох причиняли Оле боль. Но она не теряла сознания».

Иван ЧЕМЕЗОВ:

 «...Нам говорили, что дочке в качестве обезболивающего колют морфин, но облегчения не наступало, и она беспрерывно кричала... Девочка ни минуты не отдыхала, глаз не сомкнула за целую неделю... Случайно выяснилось, что ей кололи анальгин с димедролом. Когда честный медработник уколол морфин, ребенок спал пять часов...»

Именно в один из дней беспощадных болей девочки, но до укола морфина, и выкрикнула я третье слово в великой фразе: «Помогите ребенку!» И было это слово «умереть...»

Я никогда не жила иллюзиями и не относилась к кисейным барышням, у которых появление пятнышка на воротничке (как результат птичьего полета) поднимало из глубин души высокие мысли о нравственности и безнравственности воробья и философский вопрос: летать или не летать? Я знала о безнадежности Олечки с той самой минуты, как увидела результаты гистологии и диагноз: рабдомиосаркома - злокачественная опухоль на мышечной ткани. Это - в конкретном случае. А вообще саркома - это опухоль на различных типах соединительной ткани: эмбриональной (мезенхимома), костной (остеосаркома), мышечной (миосаркома).

Прошло почти десять лет после катастрофы - наступает время хосписов, специальных домов для онкобольных, естественно, безнадежных, где их готовят к смерти, достойной человека, учат не бояться причиняемого ее приближением уродства, коверкающего тело в результате страшных болей. Но в хосписах умирают без боли, в них не жалеют ни морфина, ни морфия. На Западе, в Англии или в Америке, это не богадельни, не больницы с пустыми белыми стенами и закупоренными окнами, а места жительства от начала боли до... В России тоже появился хоспис, а может, уже несколько. Но наше дорогое государство независимо от нашей боли, от нашей убийственной жизни и мучительной смерти, некрасивой для глаз. Раньше о смерти онкобольных и говорить было «неприлично» именно из-за растерзанности их невыносимыми болями в последние недели жизни. Может, и сегодня в Украине незыблемо это правило «приличия»? А может, нужно пожалеть это государство, которое корчится в своих конституционно-правовых муках на высоте воробьиного полета, иногда сбрасывая на шеи граждан что-нибудь мудреное, отработанное, типа приватизационных сертификатов, которые чувствуешь по запаху, но не видишь, не ощущаешь в руках.

Но Бог с ними, со взрослыми. Я - о детях! О детях, которых сегодня хотят продать, или которые умирают в таких нечеловеческих условиях без лекарств. Не для лечения - для облегчения страданий. Я хочу со своей дочерью вложить ваучеры в хоспис для детей! Убеждена, что так же поступят сотни тысяч в Украине. Не дай Бог переживать своих детей! Но если обстоятельства беспощадны, давайте хотя бы попытаемся отвоевать право на достойную смерть... детей, приватизируем смерть, если не владеем жизнью.

Женя ДУДАРОВА:

 «Мы с Олей дружили с раннего детства, можно сказать, с пеленок. Вместе ходили в один детский сад в Припяти, в одну школу к одной учительнице, имели одно увлечение, одну страсть - музыку, вместе хотели поступать в консерваторию. Оля была необычайно талантлива. В 1993 году она заняла второе место в Украине. Играла Моцарта... Мы с ней ощущали себя сестрами. Одним целым. Не могли друг без друга.

После операции она почувствовала себя лучше, но только на три дня. Ей трудно было играть на фортепиано, но она все равно играла, хотя очень расстраивалась. Очень хотела побыстрее поправиться, отпраздновать свой день рождения, свое четырнадцатилетие, 23 сентября. Но ее не стало 3 августа. А мне так трудно поверить в Олину смерть.

В последние дни она, наверное, догадывалась или чувствовала, что умирает... Хотела побыстрее умереть, чтобы избавиться от болей. И тут же говорила, как хочет жить, беспокоилась, как я буду жить на свете без нее... Я не знаю, как я буду жить без нее».

Я тоже не знаю, как я буду жить после сотворения этой статьи, великая и страшная суть которой вместилась в три слова: «Помогите ребенку умереть!»

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

http://facts.kiev.ua/Sept2000/2309/05.htm

"Facty i kommentarii ". 23-Сентябрь-2000. Человек и общество.

"ОН ВЕРНУЛ МНЕ РЕБЕНКА!"

Любовь КОВАЛЕВСКАЯ
писатель

О проблемах пластической хирургии "ФАКТЫ" писали не раз. Одни герои публикаций были в восторге от тех результатов, которых удалось достичь, другие обманулись в своих ожиданиях. Несомненно лишь то, что без пластической хирургии представить современную медицину невозможно. А достижения в этой области спасли многих пациентов от конфликта с самими собой, от депрессии, даже от желания уйти из жизни. В продолжение темы публикуем отрывок из книги писательницы Любови Ковалевской.

... Жила-была обычная семья: мама, папа и дочь. Нет, не совсем обычная, потому что атмосфера любви и взаимопонимания естественно усложняла отношения между родителями и ребенком, одновременно создавая представления о мире не как о примитивной схеме замкнутого быта, а как о сложном механизме бытия -- неисчерпаемо разнообразном, а значит, прекрасном и интересном. И девочка интуитивно тянулась к небу: пела в церковном хоре, заслушивалась классической музыкой и училась в музыкальной школе, посещала школу бальных танцев и много читала.

Моральное благополучие семьи не входило в противоречие с благополучием материальным: мир прекрасного был необходим и доступен. Казалось, так будет всегда.

Первой беду почуяла мама. Будучи врачом, она заметила не по возрасту раннее развитие своей дочери. Осторожно советуясь с эндокринологами, молилась, чтобы пронесло. Чуда не случилось. Уже в 11 лет девочка превратилась в маленькую женщину, но... Левой груди фактически не было (врожденное недоразвитие молочных долек), правая же, ускоренно развиваясь (гиперплазия молочной железы), становилась неестественно большой. А через год и вовсе обрела уродливую форму...

Передо мной сидит симпатичная, но рано располневшая женщина. Она пытливо вглядывается в меня, словно раздумывает: доверять или не доверять. Последние годы существенно поколебали ее веру в людей, научили полагаться только на себя и не жаловаться. Она умеет шутить над собой, улыбаться широко и непосредственно, вспоминая прошлое. Она была счастлива как женщина. И даже после трагической гибели мужа не утратила оптимизм и вкус к жизни, не перестала быть обаятельной. Но беда дочери, сформированная не столько болезнью, сколько отношениями с людьми, страшит ее до сих пор, делает бессильной. Вслед за мужем она могла потерять и дочь.

-- Куда только мы ни обращались! Сколько врачей осматривало дочку -- не сосчитаешь. Деньги брали, но никто ничем не помог. Более того, они осматривали дочь с таким нескрываемым любопытством, обращались с ней настолько бестактно, что в результате девочка наотрез отказалась встречаться с врачами.

... Добрая послушная девочка становилась неуправляемой. Панически боялась, чтобы о ее проблеме не узнали одноклассники -- ведь затравят, затопчут. Чтобы не узнали знакомые и соседи: будут шарахаться, как от прокаженной, тыкать пальцем. Очень быстро девочка осознала, как легко в нашем обществе стать обреченным. Она бросила музыкальную школу, перестала петь и танцевать, ходить в церковь. Отвращение к собственной плоти переходило в отвращение к жизни. Ей хотелось забиться в темный угол, никого не видеть, просто умереть в темноте и одиночестве. Потому что каждое утро, прежде чем выйти из дома (она еще посещала общеобразовательную школу), нужно было вновь и вновь совершать насилие над собственной психикой: надеть бюстгальтер, заполнив ватой его левую часть, а затем, не без труда, поместить правую грудь. Материнская сопричастность к ее горю уже не утешала, ибо рухнула главная детская иллюзия: мать всегда поможет, защитит, спасет. "Я урод, и ты не имела права меня рожать!" -- кричала дочка, и ее красивое личико до неузнаваемости искажали гневные судороги. А потом уходила, хлопнув дверью, оставляя раздавленную горем и бессилием мать с одной-единственной мыслью: "Я теряю дочь..."

Беспомощной оказалась любимая бабушка, прошедшая фашистский концлагерь и не раз заглядывавшая в бездонные глаза смерти.

Не справился с юной искалеченной душой духовник.

Четыре года продолжалось это страшное разрушение всего и вся, пока девочка свыклась с мыслью, что жить дальше не имеет никакого смысла...

-- Однажды она смотрела телевизор, -- продолжает женщина. Ее глаза потеплели, лицо посветлело, а забытая сигарета вяло тлела между подрагивающими пальцами. -- Переключила на "Табу" Миколы Вересня и замерла. А потом как закричит: "Он меня спасет! Посмотри в его глаза! Он мне поможет, я знаю, я знаю..."

Я кинулась к телевизору. Гостем Вересня был какой-то врач, пластический хирург, худенький мужчина с удивительно открытым лицом. И глаза... Я в людях редко ошибаюсь, а сущность человека всегда выдают глаза. И дочь моя, пройдя через годы страшных душевных мук, не могла ошибиться.

Я дозвонилась на телевидение, разыскала Вересня, объяснила ситуацию, захлебываясь слезами. Он дал телефон Ивана Михайловича Кебуладзе. Общий хирург, микрохирург, хирург-эндокринолог, пластический хирург -- такой врач действительно был способен нам помочь.

Мы помчались к нему в клинику. Честно скажу: я плохо помню, что тогда говорила. Только плакала. А дочь сказала: "Вы моя последняя надежда, иначе я жить не буду".

... Женщина смеется, глядя на потухшую сигарету. И я радуюсь вместе с ней. Ради него, ради Ивана Михайловича пришла она ко мне -- мир тесен. Я рассказываю ей в ответ, как Кебуладзе фактически спас мне жизнь, когда никто не решался поставить диагноз в связи с Чернобылем, как три часа оперировал, а потом выхаживал, приезжал в клинику даже в выходные, чтобы узнать о моем самочувствии, как я посылала к нему на консультацию уже обреченных на тяжелую болезнь знакомых -- он помог всем. И как вот уже 10 лет Кебуладзе бескорыстно и по собственной инициативе следит за моим здоровьем, потому что у меня есть проблемы. А его шов вызвал восхищение даже в Японии, где меня осматривало светило эндокринологии Хиросимы. Правда, в отношении шва и мой организм не подкачал -- оптимально сработал на заживление. Но я знаю, что этот врач не бросил бы меня в любом случае! Как не бросил на произвол судьбы пятнадцатилетнюю дочь этой женщины.

-- Доктор сразу все понял. Ушел с дочкой в кабинет, оставив меня один на один с моим страхом. У дочери с рождения поливалентный аллергоз. Она прошла через семь реанимаций. Съест что-то не то -- сразу реакция: спазм гортани и кишечника. Начинает задыхаться. Вызываем "скорую"... Мы не боялись этой проблемы. Мы изучали ее и побеждали. Но в данной ситуации от нас ничего не зависело. Я молилась. Знала, что с дочкой уже невозможно нормально разговаривать. Однако Иван Михайлович нашел к ней подход, подобрал тот единственный ключик к ее душе, который не смогла отыскать я сама. Они не выходили из кабинета целую вечность!..

Врач просил дочку отложить операцию на год, ведь ей всего 15 лет. Но она уже не могла ждать. Иван Михайлович предупредил нас о риске и возможных осложнениях. Мы видели, что сам он не боится сложностей. И вот почему. Его клиника пластической хирургии находится в восьмой киевской клинической больнице, известной своими хорошими специалистами. Они всегда придут на помощь, если потребуется. Рядом -- городской консультативно-диагностический центр Минского района с новейшим оборудованием, где можно сделать любой анализ. Да и в клинике Кебуладзе для пластических операций было все необходимое, очень внимательный персонал. Сказать, что я совсем не боялась -- значит сказать неправду: даже аппендицит может преподнести сюрприз. Но я верила врачу -- и как специалисту, и как человеку.

Назначили дату операции: 7 июля 1999 года. Я написала все расписки. Сдали анализы. Подобрали наркоз с помощью врача-аллерголога восьмой больницы Павла Викторовича Гришило и знали, что в случае необходимости он придет на помощь. Видели, как волнуется за нас анестезиолог. Но на лице дочери появилась забытая радость. И на операцию она шла смеясь...

Все прошло успешно. Дочь еще на операционном столе попросила зеркало, чтобы увидеть результат. И осталась довольна: правая грудь стала обычной!

В этом году, тоже 7 июля, сделали протезирование левой груди. Доктор предложил применить отечественный полиакриламидный гелевый протез, который позволяет легко моделировать в ходе операции форму груди, сохраняя максимальную естественность. За свою работу денег с нас не взял, оплатили только лекарства и протез.

Врач Кебуладзе сохранил мне ребенка. Мы просыпаемся и молимся за него, ложимся -- и молимся. Наверное, не только мы. Он так же, как и мою дочь, спас семнадцатилетнюю девочку из Черкасс, которую мать буквально вынула из петли. Моя дочь и сегодня нуждается в психологической поддержке, но ищет ее не у меня, а у Ивана Михайловича. И говорит, что для нее папа и Иван Михайлович равнозначны. Он стал ее психологом и духовником. Осенью дочери предстоит еще одна операция, которую Кебуладзе также сделает совершенно бесплатно. Хотелось бы, чтобы эта операция была последней. В любом случае, мы надеемся только на Ивана Михайловича.

... Мне вспомнился диалог врачей-аналитиков Вернера Энгела и Джуна Сингера о главном условии излечения -- наличии "резонанса" между врачом и пациентом. Это не просто искусство отношений, а та божественная естественность, которая влюбляет собеседников друг в друга, заставляя испытывать обоюдную сопричастность, обоюдное чувство облегчения. Так возникает "резонанс". А может и не возникнуть... Я могу рассказать об удивительном результате "резонанса" между Кебуладзе и прооперированной им старушкой. Как-то на его имя пришла посылка из незнакомого села. Искренне недоумевая, Иван Михайлович отправился на почту. Фамилия отправителя ни о чем не говорила. Дома вскрыл и оцепенел: это были... семечки с зарытым в них десятком куриных яиц и письмецо от старушки: "Посылаю тебе, сынок, свеженьких яиц. В городе таких не найдешь. Кушай на здоровье!"

Нет, что ни говорите, а для того, чтобы лечить, надо быть здоровым самому. Не в этом ли смысл выражения: врач, исцелись сам! И эта старушка, и я сама, и эта женщина с дочерью -- мы все знаем, что такое исцеление. И понимаем, насколько жизнь прекрасна.

Комментарий генерального директора Ассоциации "Пластическая хирургия Украины" Павла Моисеева:

-- Каждая операция сопряжена с определенной степенью травматизма. В мировой практике пластической хирургии всегда предусматривается научно обоснованный процент осложнений и непредсказуемых эффектов. Например, по данным, приведенным в публикации Mitz V., Cerceau M., Seknadje P. "Indication and results of breast implant replacement with implants prefilled with silicone gel" (авторитетный журнал "Annals Chirurgie Plastique Estet" 42, 1997, 1, 21-26), количество осложнений при выполнении косметических пластических операций с использованием силиконовых протезов по числу реимплантаций достигает 58,7%. Поэтому все хирурги мира остро нуждаются в новых биосовместимых материалах и новых технологиях выполнения пластических операций.

Крупным достижением можно считать появление на мировом рынке медицинских материалов биосовместимого гидрофильного полиакриламидного геля "Интерфалл". После многолетних доклинических испытаний, а затем успешной клинической апробации с 1985 по 1993 годы этот материал был разрешен Комитетом по новой медицинской технике при Министерстве здравоохранения Украины к широкому клиническому применению. Гель "Интерфалл" одним из первых медицинских продуктов украинского производства был сертифицирован по системе GMP. А в декабре 1998 года была успешно завершена продолжавшаяся более пяти лет его сертификация по системам ISO 9000 и EN.

Этот медицинский материал как абсолютно безопасный для организма человека с 1999 года рекомендован к использованию для эндопротезирования в странах Европы, Латинской Америки, Австралии, Японии и других. С гелем "Интерфалл" работают более двух тысяч хирургов разных стран мира. Средний общемировой процент осложнений при работе с данным гелем составляет, в зависимости от области применения, от 0,02 до 2,45%.

Известный украинский хирург Иван Кебуладзе более 30 лет работает с различными медицинскими полимерами. Гидрогель "Интерфалл" применяет с 1989 года, выполнил несколько тысяч манипуляций эндопротезирования в разных областях локализации. В 72 случаях наблюдались осложнения (причем 29 из них являются артефактами и не могут быть квалифицированы как осложнения), что несоизмеримо меньше, чем при использовании традиционных "силиконовых" технологий эндопротезирования. Это могут засвидетельствовать десятки ведущих пластических хирургов мира, часто приезжающих в клинику Ивана Кебуладзе для обмена опытом.

-- Результаты работы пластических хирургов не всегда устраивают пациентов, и они обращаются с жалобами в прессу, в суд...

-- Публикации, касающиеся доктора Ивана Кебуладзе, являются результатом недобросовестной научной конкуренции и основываются на жалобах нескольких пациенток. Кроме того, в странах СНГ, в частности, в Российской Федерации, где "Интерфалл" имеет патент и где кроме его специалистов, никто не имеет права использовать гидрофильный полиакриламидный гель в целях эндопротезирования, появилось большое количество подделок -- фальсифицированных гелей (даже с этикетками "Интерфалл"), а также гелей сомнительных производителей.

Со всей ответственностью заявляю, что в Украине до сентября 2000 года в "Державний Реєстр медичної технiки та виробiв медичного призначення" не внесены ни один медицинский материал или изделие для эндопротезирования в пластической хирургии, а именно: гели, тефлоновые пасты, силиконовые эндопротезы с наполнителями или оболочки протезов зарубежных производителей. Все хирурги, активно рекламирующие и работающие с вышеназванными материалами и изделиями, нарушают законы и должны нести за это ответственность на территории Украины.

Безусловно, в нынешнем хаосе услуг пластической хирургии тяжелее всего ориентироваться пациенту. Но за ним всегда остается законное право проверять наличие соответствующих документов:

в лечебном учреждении -- разрешения на данный вид деятельности;

подтверждения профессиональной квалификации хирурга;

документа о внесении используемого материала или изделия в Государственный Реестр.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

http://www.day.kiev.ua/rus/2000/229/1-page/1p1.htm

КТО ВИНОВАТ?

Любовь КОВАЛЕВСКАЯ, писатель, независимый журналист

Верховная Рада Украины в четверг ратифицировала Кредитное соглашение (кредит на закупку топлива на зимний период 2000—2001 гг.) между Украиной и Европейским банком реконструкции и развития.
Согласно соглашению, подписанному 6 октября нынешнего года, ЕБРР предоставляет $100 млн. для закупки топлива для 4 энергогенерирующих компаний — «Донбассэнерго», «Центрэнерго», «Западэнерго» и «Днепрэнерго».
Погашение кредита предполагается осуществить поэтапно: 6 ноября 2001 г. — $25 млн., 6 декабря 2001 г. — $25 млн., 6 января 2002 — $50 млн.
К условиям предоставления кредита отнесены проведение приватизации семи энергопоставляющих компаний; правительственные гарантии под кредит; поддержка установленных для каждого конкретного периода коэффициентов сбора денежных платежей на энергорынке; обеспечение возвращения кредита путем отдельных отчислений Фонду.
Соглашением также устанавливаются условия по проверке финансовой деятельности энергогенерирующих компаний, которые будут использовать вышеуказанный кредит.
Соглашение подписано в рамках обязательств Запада в части помощи Украине в связи с закрытием Чернобыльской АЭС и компенсации энергопотерь.
«День» продолжает накануне закрытия Чернобыльской АЭС публиковать цикл статей известной журналистки Любови Ковалевской.

Ядерная промышленность во всем мире начиналась с создания военно-промышленного комплекса, поэтому первые крупные аварии с выходом радиоактивности в атмосферу и окружающую среду, с массовым лучевым поражением людей произошли именно на военных ядерных объектах. Не удивительно, что во всем мире военная промышленность отгораживалась от общества завесой секретности, скрывая прежде всего оценки влияния своей опасной деятельности на здоровье людей.

Строительство атомных электростанций также изначально было подчинено нуждам военно-промышленного комплекса. Миф о «мирном» атоме предназначался для общества. Он укреплялся в сознании простых людей десятилетиями. И только после Чернобыльской катастрофы если и не развеялся окончательно, то основательно потускнел.

Для производства оружейного плутония в СССР был разработан и использовался реактор канального типа — РБМК, а для потребностей флота — корпусного типа, ВВЭР. Таким образом, возникновение в начале 50-х годов гражданской ядерной энергетики в СССР представляло собой ветвь определенных работ на дереве военной отрасли.

Аналогичным образом шел процесс и на Западе, что предопределило целый ряд общих проблем в развитии ядерно-энергетического и ядерно-промышленного комплекса, в первую очередь — проблемы ядерной безопасности (первые крупные аварии на военных ядерных установках в Уиндскейле, Великобритания, и Челябинске-40, СССР, в 1957 году).

Вот почему плутоний и сегодня продолжает свой драматический поход по странам и континентам. Коммерческие ядерные реакторы, которые работают на плутонии, изготовленные в прошлом в США, Британии, Франции, России и Германии, теперь производятся в Японии. Данная форма ядерной энергии — чрезвычайно опасная, так как в любой момент может быть использована для изготовления ядерного оружия. Фактически все ядерные реакторы — и урановые, и плутониевые — вырабатывают отходы, в составе которых имеется плутоний и другие радиоактивные вещества, которые могут быть использованы для производства ядерных бомб. ПОЭТОМУ КАЖДАЯ НАЦИЯ, ВЛАДЕЮЩАЯ ЯДЕРНОЙ («МИРНОЙ») ЭНЕРГИЕЙ, ЯВЛЯЕТСЯ ПОТЕНЦИАЛЬНОЙ ЯДЕРНОЙ ДЕРЖАВОЙ («High-level Radioaktive Waste», An Energy Fact Sheet, Nuclear Information an Resourse Service, Washington, DC, 1995).

Четыре пятых запасов плутония, накопленного в мире на сегодняшний день, было изготовлено коммерческими ядерными реакторами. Именно распространение плутония через ядерную энергетику увеличило число государств — потенциальных владельцев ядерного оружия до 36. Пять «задекларированых» ядерных держав — США, Великобритания, Франция, Россия и Китай — по сути, лишь шестая часть реального «ядерного клуба».

Один из наибольших в мире запасов плутония имеет Япония, которая отправляет свое отработанное (использованное) топливо для повторной переработки в плутоний во Францию и Британию, транспортируя смертоносный груз через полмира, а затем возвращая его обратно. Сегодня Япония строит грандиозное «Предприятие ядерного топливного цикла» в селе Роккашо на острове Хонсю, десятилетие игнорируя протесты жителей острова. Эта ядерная резервация уже полностью оснащена всем необходимым: от оборудования для обогащения урана до места хранения не только слабоактивных, но и высокоактивных отходов. До конца столетия Япония планировала ввести в действие завод по переработке плутония.

Большинство стран, которые попробовали внедрить коммерческие реакторы на быстрых нейтронах типа «быстрый бридер» (FBR — Fast breder reactors), в том числе Германия, Россия, США и Британия, позднее отказались от своих намерений в целях безопасности государств. Франция все еще пыталась усовершенствовать аварийно небезопасный FBR «Суперфеникс». Японский экспериментальный FBR (Монжю) начал работать в 1994 году, но во время землетрясения в Кобе в январе 1995 года в его реакторе было повреждено несколько трубопроводов на протяжении ста километров, что вынудило, наконец, и Японию задуматься над тем, насколько безопасна ее новая плутониевая энергетическая система. (Towards a Fossil Free Energy Future, The Next Energy Transition, Stockholm Environment Institute, Tellis Institute, Boston, MA, USA, 1993).

Опыт, связанный с эксплуатацией ядерных реакторов, показывает, что несмотря на постоянное их совершенствование и создание все более эффективных средств безопасности, аварии с выбросом радиоактивности и поражением людей случаются постоянно. С 1954 года — даты пуска первой атомной электростанции мощностью 5 Мвт (мегаватт) (СССР) — в мире произошло 152 аварии на атомных реакторах, причем это только те аварии, о которых имелась информация.

Чернобыльская катастрофа не имеет аналогов в мире. По оценкам специалистов различных учреждений (в том числе и зарубежных), общее количество радионуклидов в реакторе РБМК- 1000 после двухлетней работы (после загрузки свежего топлива) достигало 2 миллиардов кюри (7,4 х 1019 беккерелей). Выброшенных радионуклидов в окружающую среду оказалось достаточно для значительных изменений радиоэкологических параметров атмосферы, гидросферы, биосферы и литосферы на огромных территориях Украины, Беларуси, России и зарубежных стран. Почти вся таблица Менделеева представлена в данном выбросе, причем радионуклиды, оказавшись в тесном соседстве друг с другом, влияют друг на друга, образуя новые, до сих пор неизвестные соединения, изменяя периоды полураспада и физико-химические свойства. И весь этот «чернобыльский коктейль» (термин автора) действует на человека и окружающую среду. И вновь через окружающую среду — на человека...

Об этом прекрасно осведомлены зарубежные военные и ядерные учреждения и организации. Более того, чернобыльское радиоактивное облако два раза обошло Европу, пересекло Англию и Скандинавию, нанеся большой ущерб экологии, экономике и здоровью людей в различных странах. Однако и до сих пор общество не имеет полной и правдивой информации о том, что же произошло в Чернобыле и каковы последствия «чужой» катастрофы для родной страны. Почему? Смешно говорить о любви западных держав к своему коммунистическому (в прошлом) соседу — СССР, да еще в период «холодной войны»... Сработала солидарность! — военная и ядерная во имя будущих интересов военного и ядерного лобби. Некорректные, а то и лживые отчеты СССР для МАГАТЭ и других международных организаций были приняты и опубликованы чуть ли не с радостью. И тогда, и в настоящее время МАГАТЭ представляло и представляет интересы международного ядерного лобби, о чем свидетельствуют отчеты МАГАТЭ по проверке ядерных установок на территории бывшего СССР уже после Чернобыльской катастрофы, работа данной организации по проталкиванию интересов атомных ведомств в мировом масштабе. И это вместо контроля за безопасностью ядерных установок и соблюдения режима нераспространения ядерного оружия.

Что же мы видим на деле? Шок, пережитый после ядерной катастрофы в Чернобыле, прошел уже через 10 лет. Было сделано все, чтобы общество успокоилось, чтобы независимые эксперты не получали доступа к средствам массовой информации. Вот почему почетными гостями за рубежом были и остаются официальные чиновники бывшего Советского Союза, виновники в засекречивании информации и результатов медицинских исследований, что по сути привело к необратимым последствиям: болезни сотен тысяч и миллионов людей, к их преждевременной смерти. Иными словами, виновные протягивают руку дружбы через государственные границы, и эту руку пожимают... И все потому, что моратории на строительство атомных электростанций, принятые во многих зарубежных странах после Чернобыля, нанесли ядерным ведомствам немалый материальный ущерб, лишили их рынков сбыта ядерных стратегий и ядерных технологий. Но они не зря терпеливо выжидали... Регионом для такой работы были избраны, к сожалению, азиатские страны с невысоким жизненным уровнем. Что обещают атомные лоббисты? Да все то же! Быстрое процветание и обогащение. Но в их пропаганде нет ни слова ни о стоимости демонтажа отработавших свой срок АЭС, ни о проблемах ядерных отходов, ни о том, что ядерные объекты могут стать (и уже становятся) объектами военных бомбардировок, саботажа или терроризма.

Реальность же такова. После разгрузки реакторов от топливных стержней реакторы представляют собой высокоактивные объекты. Американские законы, например, требуют, чтобы энергетические кампании демонтировали (или выводили из эксплуатации) старые сооружения и проводили дезактивацию. И предприятия обязаны копить для этой цели деньги. Однако еще ни один реактор не был полностью демонтирован! И все потому, что демонтаж в два-три раза дороже строительства!

Однако, откуда государство берет деньги на строительство ядерных объектов? У своих сограждан. Бедные страны были вынуждены брать огромные займы для финансирования дорогих ядерно-энергетических проектов. Строительство требует интенсивных капиталовложений, сложных технологий, огромных изначальных затрат и ведет к зависимости от зарубежных знаний и опыта, от зарубежных поставок. Деньги развивающихся наций пошли на банковские счета мультинациональных компаний, среди которых «Мицубиси», «Дженерал Электрик», «Британское ядерное топливо», «Вестингауз», «Коджема», «Сименс». Филиппины, например, платили 300 тысяч долларов В ДЕНЬ Экспортно-импортному банку США (который одолжил деньги на строительный контракт «Вестингауза») на пользу ядерной станции, которая никогда, ни одного дня не работал Опубликовал Александр Сирота