Этот пестрый «непричесанный» рассказ я писал в несколько заходов. В основу его легли пару страниц дневника, написанные непосредственно по выходу из Зоны. Но потом я все же решил продумать более подробно и попытаться раскрыть загадку притягательности этого места.(прим.авт.)

Ну вот… Свершилось. Я вспоминаю тот момент, когда смотрел в окошко микроавтобуса на мертвый ландшафт и заброшенные дома, тогда почему-то появилось странное чувство дежавю. Ведь я уже так ездил за тридевять земель прыгать, я ездил к черту на кулички за

 приключениями и глядя воспаленными не выспавшимися глазами в точно такое же окно ждал того момента ради которого я притащился. Что это было? Что я хотел найти? Ведь каждый раз, когда я возвращался в памяти обратно в тот, прежний раз, я понимал… А впрочем, я ничего не понимал. Просто было ощущение. Наверно, как у диверсанта перед прыжком в ночную неизвестность. Что там? Смерть под огнем засады или ласковые жители с хлебом-солью? Что я рассчитывал найти в этом городе? Ощущение. Этим словом можно сказать все и не сказать ничего. Но это не главное. Потому что я нашел.

Нет смысла пересказывать всю историю появления Зоны, хотя я мог бы вспомнить массу малоизвестных подробностей. Но ищущий и так обрящет, а остальным зачем? На сайте и в газетах/журналах все уже написано, все оспорено, выводы сделаны. Поэтому я не буду вдаваться в подробности, почему же все-таки взорвался реактор, кто виноват и что делать. Загаженная территория не меньше Швейцарии и десятки (хотел написать «сотни», но постеснялся) тысяч пострадавших, в одной Припяти жило около 45 тысяч. 30-ти, 10-ти километровые зоны, КПП и люди с дозиметрами тоже уже привычны тем, кто интересуется этой темой.     

После прохождения КПП 30-ки (зона отчуждения в 30км от реактора) я встретил кучу брошенных деревенских домов, некоторые в хорошем состоянии, некоторые уже разваливаются. Впечатление не особо сильное, фон нормальный, хотя многие ребята из группы заинтересовались. Мне не было интересно лишь по той причине, что с детства лазил по брошенным хуторам и насмотрелся этого всего во множестве. Впечатление портит еще и то, что деревенский дом изначально ближе к природе и умирает он спокойно. Вырастают себе деревья, сам он тоже деревянный. Асфальта вокруг немного, бетона тоже, а во многих местах и вовсе нет. Потом, за 20 лет большинство деревень так заросли высокими деревьями и кустами, что в полумраке и не приглядишься особо. Да и лазить в полутьме по сгнившему трухлявому дому, рискуя провалиться в подполье (полы ведь тоже деревянные) удовольствие не очень. Тут не до наблюдения, шею бы не свернуть.

Поселок Чернобыль чуть-чуть добавил антуража тем, что количество домов резко отличается от количества жителей. Пропорции 10 к 1, наверно. Вот и кажется, что была здесь какая-то эпидемия, большинство вымерло, немногие уцелели. Но жизнь все равно идет, машины ездят, люди ходят, магазины работают, лекцию про аварию нам прочитали подробную. На выезде из города привлекает внимание памятник пожарным. Его фоток в сети много, так что описывать не буду, лишь выскажу мнение, что скульптурную группу делали с душой, смысл он передает без пафоса или формализма. Правильный памятник, молодец скульптор, побольше бы таких! Вскоре за Чернобылем КПП 10-ка, далее начинается нежилая зона. Про объект Чернобыль-2 писали уже тоже довольно много, были даже фотографии, но эта брошенная воинская часть так и осталась для меня непонятой. Просто не получилось объединить всю информацию в одно целое. Например, назначение этих здоровенных, с 25-ти этажный дом антенн. Слухи были самые разные, начиная с того, что это ЗГРЛС (загоризонтная радиолокационная станция) чтоб ракеты засекать и заканчивая тем, что это секретное электромагнитное оружие, предназначенное для поражения любых электронных блоков ракет, самолетов и т.д. В оправдание последней версии приводили факты (?), что гарнизон был в основном офицерским (якобы больше 2000 чел.) и все «невыездные». Впрочем, это к нашей миссии не имело прямого отношения, так что бог с ним, тем более что он до сих пор официально закрыт и охраняется (интересно, кем именно?) государством.

Видели лошадей Пржевальского, «проживальцев», как их называют местные сталкеры. По легенде, их завезли после заражения, то ли для опытов, то ли ещё для чего. Полстада вымерло, зато остальные размножились. Впечатления не произвели, коники как коники.  Деревня Копачи. Многократно описанная, сфотографированная, оплаканная. Кучка холмов с треугольными значками с «пропеллером». Единственным воспоминанием об этом месте было то, что здесь у всех зазвенели дозиметры и народ так и не рискнул сойти с дороги на траву (эх, блин, было бы после Припяти, так еще раскопки бы устроили).

АЭС выглядит примерно также как и любая московская ТЭЦ вблизи. Куча трансформаторов, проводов, подсобных помещений. Все разбито по районам, многое в рабочем состоянии, покрашенное, огороженное. В районе административного здания так вообще если бы не дозиметр (2х-3х разовое превышение нормы), так и не поверил бы никогда, что 4-й энергоблок рядом. Работники газоны подстригают, клумбы кругом. Мост через канал с водой для реактора набит рыбой. Это тоже культовое место для туристов. Вид сомов под 3 метра длиной (никогда таких в живую не видел) запоминается надолго. Не думаю, что мутанты, как ребята перешучивались, просто кормежка хорошая, а ловить нельзя, радиоактивные сильно. Вот рыба и множится. Сам 4-й блок я видел, наверно, раз сто, как, впрочем, и любой, кто начнет интересоваться этой темой. Так что кроме банального «фото на фоне», причем как в прямом, так и в переносном смысле (там было 900 с чем-то микрорентген, первый рекорд за поездку), приобрести нечего. Удивило, впрочем, то, что на станции постоянно работают рабочие, реставрируют саркофаг 4-го блока. Мы в таком фоне чуть-чуть побыли, а они же по году там вкалывают! Говорят, правда, что все зарплаты на АЭС измеряются четырехзначно в долларах, но все равно неправильно это. Хотя станция сейчас не работает (последний блок выключили в 2000-м), снимать здесь ничего нельзя, местное КГБ строго следит. Местные сталкеры рассказывают забавную историю, как пару лет назад их засекли за запрещенной съемкой и потом ловили чуть ли не в Припяти с классическим «мордой в асфальт» и «руки за голову» целым подразделением охраны. Может разыгрывают, может нет, но звучит забавно. В общем, когда отъезжаем в Припять, вздыхаю с облегчением, надоела АЭС.

              Город Припять… Сразу скажу, что именно здесь я и нашел самые сильные переживания во всей Зоне, где удалось побывать.

Я нашел этот идиотский писк дозиметров в нашей команде. Некоторое время даже писк сигнализации на улице напрягал меня и заставлял вздрогнуть. В Чернобыле, на АЭС было то, что успокаивало. Там везде были люди. А в этом огромном городе мы просто растворились маленькой группкой среди множества молчаливых домов. Домов, таких же, как у меня в городе. Как и у всех, кто живет в бывшем СССР.  Я долго буду вспоминать эти многочисленные девяти и пятиэтажки. Которые смотрели на меня новыми и не очень окнами, плитами тротуаров, светом и тенью балконов. И лишь пустые глазницы выбитых окон глядели на меня с укором, говоря, что это всё, это навсегда. А деревья… Что-ж, они действительно разрослись слишком сильно. Но не один раз, выйдя из тенистых местечек каких-нибудь панельных пятиэтажек, на относительно нетронутый асфальт я вдруг ощущал, что вот-вот за спиной раздастся гул машины, хлопнет окно, зашелестят шаги. Город остался жить следами всех тех, кто жил в нем. Эти стандартные советские пяти и девятиэтажки, с их скамейками во дворе, качелями-каруселями, изрядно запущенными, но местами ещё живыми. С трансформаторной будкой во дворе, с комариными сетками на открытых кое-где форточках. И даже открытые балконы в эту жару смотрелись очень даже нормально. Постепенно поток реальных, живых впечатлений перевешивал мертвые и становилось по-настоящему жутко. Ведь я ходил по этому городу в семь лет. Или не по этому? Разомлевший от жары, сонный и поэтому тихий город. Казалось что и я, разомлевший от жары под защитным комбинезоном, вот-вот услышу где-нибудь за углом звон мяча по асфальту и звонкие голоса. И сбросив ненавистный респиратор-повязку с лица побегу к ним. К кому? Да к тем, кто сегодня пришел пораньше из школы, не остался на кружок «Юный техник» или «Медик», и не захотел читать с «Любителями книги». Но тут глаза натыкаются на особенно большой кусок дома с разбитыми окнами, и… всё. Так, наверно пишут в книгах: «он выглядел так, что, казалось, проснётся и пойдет». Именно такое ощущение. А все эти полузабытые лозунги на домах тревожили какие-то странные струны внутри, о существовании которых давно забыл. Полуржавый герб на шестнадцатиэтажках порождал не очень осознаваемое смутное уважение к этому ушедшему символу с серпом и молотом. Не равнодушие, не раздражение. Может, потому что в первых классах мы слишком много его видели?  Трёхэтажное здание ПТУ с мозаикой-барельефом на торце. Такие есть, наверно в каждом городе и не одно. Только мозаики разные. И вот опять нахлынуло ощущение, что вот мы обойдем это здание, увидим незапертую дверь, и зайдем  в прохладный холл, сказав старику вахтёру «мы в спортзал» или что-то такое. А что тишина, так это понятно, лето ведь, каникулы. Но глаза останавливаются на сильно заржавленном, но всё ещё красном значке на столбе, на который по праздникам вешали флаги и я понимаю, что больше уже никакой флаг здесь не повесят. В чем еще жуткость таких мест, так это  в том, что в нашем СССР тоже в большинстве городов были точно такие районы и лишь сейчас обилие рекламы с её яркими вывесками и всякими украшениями делают каждое место более-менее оригинальным. А вот город с надписями «Ресторан», «Кафе», «Почта», без хотя бы одной неоновой вывески с каким-нибудь «…club» или «…маркет» существует, наверно, лишь в полустершихся детских воспоминаниях («Я помню, здесь раньше на углу стоял «Гастроном», а в 92-м его переделали» и т.п.). А здесь «качество гарантировано», как ни цинично это звучит. А впрочем, что здесь циничного, если за будкой с надписью «Квас» (у меня дома возле остановки стояла такая же, и тоже красно-желтая, стандарт в Союзе такой был, что ли?) дозиметр начинает пищать как сумасшедший, а мишкин, рассчитанный максимум на 999 мкр/ч просто зашкалил. Это во сколько десятков раз больше нормы, интересно.

Сложнее всего писать про школу. Вернее, школы (мы были в 3-й и 1-й). Наверно, из-за того, что из всего советского школа была, пожалуй, самым ярким воспоминанием, может потому, что потом просто Союз закончился. Особенно пионерская составляющая школы, все, что связано с галстуком, тем, что со знаменем цвета одного. Слава богу, планировка школы отличалась от всех тех, в которых я учился, иначе удар был бы совсем жестоким. Коридоры, всякие плакаты и доски на стенах. Порой, просматривая не особенно потрескавшуюся доску с расписанием в каком-нибудь темном закутке, появлялось странное ощущение, что вот–вот раздастся треск школьного звонка и сознание, не особенно сопротивляясь, настраивалось на несуществующий звонок. Неужели где-то там, в подкорке так сильно засели эти школьные рефлексы? На стене отличники школы (это было в 1-й), ещё с 76-го года. Интересно, а сами отличники помнят об этом? И где они, живы ли? Многие ребята бросились смотреть журналы, тетрадки и прочие письменные атрибуты, а я просто стоял возле учительской и читал объявления о пионерском слете, о запланированной «Зарнице», и мысленно отмечал то, что в нашей школе «Зарница» была только раз, да и та получилась какой-то формальной, Союза уже практически не было. Потом глухой бетонной стеной вставала мысль о том, что это мертвая школа, мертвая уже 20 лет, а я увлекся чтением объявлений, которым уже никогда не сбыться. Странно. Неужели наши воспоминания так цепко держат нас? Психологическая теория получает практические иллюстрации, блин. В плане психологических переживаний самым, пожалуй, забавным моментом была лекция о вреде алкоголизма. Я смотрел на пожухлые, грязные бумаги, разбросанные в разбитом кабинете ДК и улыбался. А потом понимал, что детская привычка стебаться с многих советских вещей срабатывает из глубин сознания в реальном времени, как будто я действительно обдумываю, как бы смотаться с этой лекции, которая так и не состоялась 20 лет назад.  И становилось сильно неприятно, как в юности, когда изучал впервые учебник психологии и находил у себя все симптомы шизофрении, раздвоения сознания, аутизма и черт знает чего еще. Еще одним убийственным открытием стали полки с детским творчеством. Со всякими ежиками, зайчиками, елочками и прочей ерундой, которую мастерил каждый советский школьник в младших классах (я предпочитал танки и самолеты, за что регулярно имел тройку). Мастерили это все из подручных предметов, всяких листиков, шишек, палочек, бумаги. Ну и из пластилина, конечно. Так вот, в этой школе был почти не тронутый (по сравнению с остальными) кабинет труда. Кажется это были полки 3-го класса. Ни одной яркой этикетки, ни одной иностранной буквы, все мэйд из СССР. Зеленые тетрадки вперемешку с детскими поделками. На пластилине еще видны следы пальцев детишек, а на самой нижней полке игрушки даже расставлены. Местные сталкеры потом говорили, что в детских садиках (а их здесь  было 3 или 4)  в некоторых комнатах даже одежки все еще ждут своих хозяев в шкафчиках аккуратно сложенные. В спортзале куча сдувшихся баскетбольных мячиков (да, тех самых коричневых, «с пупырышками»), от матов остались кучи тряпок и желтого (теперь грязно-желтого) наполнителя. А шведские стенки выглядят рабочими, так же как и баскетбольный щит (правда, только один). В одном из классов висит фотография девочки с собакой, которую она спасла (если я правильно понял смысл соседней фотки), описание подвига и другие фотографии сорваны.  Интересно, где теперь эта симпатичная девочка с косичками (предполагаю, ей где-то за 30)? А фотография на стене мертвой школы до сих пор рассказывает о детском подвиге бродячим сталкерам. В одном из кабинетов (химии, судя по количеству умывальников в классе) кто-то посадил на кучу мебели кукленка в славянской расшитой красным рубашке. Сидит он спиной к стене, и смотрит на разгромленный кабинет. Давно уже, судя по количеству осыпавшейся на него краски. А хозяйка так его и не забрала. Фотографию с учебником на парте и противогазом рядом с ним я сразу же окрестил «Незаконченный урок». Подозреваю, правда, что противогаз положили на парту позже, на нем пыли меньше. Всего же противогазов в этой школе (это была 3-я) было множество. Вываленные грудами из ящиков, все размеры детские. Кажется, их вытащили перед эвакуацией, в панике, хотели защитить детишек, (но как защитишься от излучения?) но потом побросали за ненадобностью. Так и остались они фантасмагоричной иллюстрацией торопливой эвакуации. Вообще всем, кто будет в Зоне и имеет опыт учебы в советской школе рекомендую, это просто необходимо побывать здесь.

Посещение «Белого дома». Предполагаю, что его так назвали, потому что в нем жило все начальство. Сейчас в нем не живет никто, квартиры сильно обветшали, но один момент упомянуть все же стоит. Это было, когда я бродил по одной из квартир, относительно хорошо сохранившейся, с длинным, полутемным коридором. Вся группа разбрелась по подъезду, и тут откуда-то с верхних этажей я услышал звуки пианино. Стоя в полутемном коридоре в полнейшей тишине мертвого города я слушал музыку. Как я потом узнал, играл сталкер Юра, неплохой, как я понял, пианист (во всяком случае, это был не собачий вальс), играл что-то грустно-меланхоличное. А здесь, в полумраке коридора стандартной советской квартиры ко мне опять пришло это странное чувство «другой реальности». Наверно, хороший психоделический фильм получился бы. Снимать было бы лучше вечером, когда уже сумрак, но свет еще не нужен. Просто походить по квартирам с камерой, а в соседних ставить звуковой фон. Обычный, квартирный. Попробуйте когда-нибудь проанализировать, сколько разных звуков наполняют пространство вокруг нас. А теперь уберите их все, и включайте по одному. Если вокруг вас будет город, который умер 20 лет назад, а звуки из того времени (телевизор, радио, музыка, разговоры и т.д.) вдруг оживут, то через некоторое время раздвоенность реальности (в ушах жизнь обычного дома, образца 86-го, а в глазах пыльные квартиры, с брошенной старой мебелью и прочими атрибутами того времени) начнет бить по мозгам очень даже сильно. В почтовых ящиках проверяю почту, но увы, под ногами только одна открытка. Пионеры поздравляют бабушку-ветерана с освобождением припятчины от оккупантов (я так думаю). Текст самый стандартный, мы тоже такие пачками рассылали. Мелькает шальная мысль передать всё же корреспонденцию адресату, ФИО ведь есть, адрес узнать можно, но тут же проходит. Где теперь эта совсем старая бабушка, и не факт, что жива, ветеранов ведь все меньше и меньше. Да и зачем её волновать приветом из мертвого города через 20 лет? Только люди и мыши знают эти грустные слова «могло бы быть…» Но время идти дальше, группа вышла из подъезда и ждет лишь меня.   

Встреча с автоматом-газировкой была бы гораздо сильнее, если бы его не раскурочили (давно), а кто-то недавно не поставил в нишу для стаканов бутылку из под коньяка. Некоторое время вспоминаем, сколько нужно было бросать копеек, три или пять, и какие виды газировки там были. Впрочем, задерживаться тут не стоит, мы спускаемся по ступенькам к причалу. Ступеньки почти все развалились, от фонарей, которые когда-то освещали широкую белую мраморную лестницу остались только спички-остовы без плафонов. А ступеньки поросли предательским рыжим мхом, на который стараюсь предусмотрительно не наступать, зная, что он почему-то даёт больше всех рентген. И верно: кто-то из ребят подносит дозиметр к уцелевшей ступеньке с мхом и громко восклицает: «Да тут за две тысячи!» Когда-то к пристани швартовалась «Ракета» и работники поднимались по этим ступенькам, а на самой бетонной пристани, один угол которой уже обвалился от времени в воду, на пристани стоят столики, всего несколько, на которых могли подождать встречающие (знаю, что места здесь грязные, а металл лучше всех впитывает рентгены, но замерять что-то не хочется). Часть пристани оказалась под водой, после того как дамба перегородила этот кусок реки, превратив его в озеро. Чтоб заражения по воде не пошло, значит. Из под воды торчит темный металл с уцелевшей кое-где краской ограждения нижнего яруса пристани. 

Кинотеатр «Прометей». Интересно, сколько парочек из тех школьных фамилий на потрепанной доске почета школы назначали встречу возле памятника античному герою? Говорили о чем-то, обсуждали…. И важен был именно тот миг, а все остальное нет. Сам кинотеатр разгромлен основательно, хотя видно, что в те времена он был очень даже передовым (у меня в районе только один кинотеатр был с наклонным зрительским залом). Интересно, а в нем успели показать новомодные западные фильмы? Жаль, что афиш не уцелело… Выходим из кинотеатра (правда, через разбитое окно) и начинаем двигаться в сторону центральной площади. Кое-кто еще обходит по привычке высокие заросли радиоактивной травы, но большинству уже плевать. Тут, видимо, рефлекс самосохранения постепенно добивается чувством жары и усталости. Да и какое самосохранение, к черту, после сотен микрорентген? Психика заботливо отключает все крики сознания об опасности, оставляя лишь подсознательное ощущение «плохого места». Но и оно постепенно вытесняется созерцанием дивной природы этого места. Такой нормальной природы, красивой… Опять наплывает ощущение «нормальности» города. Оно преследует меня постоянно, стоит только оторваться от близкого изучения домов. На проспекте разросшиеся деревья заботливо камуфлируют потрепанные дома, отчего ощущение слегка потёртого живого города возвращается. Интересно, каково было гулять по этому городу тем сталкерам, которые пришли сюда в 88-м или даже 95-м году?

Крик проводника-сталкера Сашки из гостиницы «Полесье», слава Богу, воспринимается нормально (я потом думал, что если бы он одел синюю школьную форму с красным галстуком, а небритости издалека не видно, и окликнул меня с балкона какой-нибудь неразбитой девятиэтажки?), разбитый холл гостиницы уже рядом с ДК.

Совещание возле машины, вторая группа (или первая?) ждет нас. Все вымотались, но понимают, что нужно работать до предела, цель оправдывает средства. Решаем отправиться в Отдел милиции. На машине, правда. Быстро мелькают дома, вывеска магазина (кажется, «Книги»). И вот мы на месте. Скромное здание, щиты со звездочками. Особого впечатления это здание не произвело. То ли милицию с тех пор (с 80-х) так и не финансировали как следует, то ли предыдущие впечатления были сильнее, но таких УВД и сейчас можно встретить великое множество, особенно в провинции. Никакого пластика, ДСПшная мебель, одинаковые деревянные двери без всякой суперобивки. Правила  «въезда-выезда» на полу (раньше, конечно, на стене висели), там же оформление паспорта, все написано тушью на здоровом белом ватмане (или как там его).

Камеры такие же, как и сейчас, «обезьянник», рядом комната дежурного (интересно, а через 20 лет в наших УВД что-нибудь поменяется? начинаю сомневаться). Отмечаю лишь тот факт, что несколько камер до сих пор закрыты, по всей видимости, 20 лет. Шучу с ребятами, не видели ли они там скелетов бедолаг, которых забыли тогда, они в шутку соглашаются, что могли и забыть. Пытаюсь отыскать сейфы или оружейную комнату, но видимо это эвакуировали в первую очередь, а может, ищу не там. В одном из кабинетов натыкаюсь на интересную конструкцию в виде пустой банки на проволоке с дырками, в которой видны куски недогоревшей бумаги. Интересно, какой сталкер использовал этот светильник? Явно это было тогда, когда уже вырубили электричество и всех эвакуировали. Еще была любопытная комната с целой кучей сапог, женский, мужских, кирзачей и модных. Жаль, никого с дозиметром не было, померить бы, иначе зачем выбрасывать такую кучу новой обуви? Через разбитое окно вижу, что несколько желтых комбезов группы мелькают у машины и выбираюсь тоже. Интересные метаморфозы, блин, у человека! Если в первое время все держали дозиметры в руках, а первый сработавший дозиметр (это было еще в Чернобыле, поселке) собрал вокруг себя всю группу, то теперь кто-то изредка равнодушно меряет фон и молчит. Никаких эмоций. Норма? Ну что-ж хорошо. 10-ти кратное превышение нормы? И это ничего. Наверно, так же происходило во время аварии. Люди просто устали бояться. Рентген, микро, мили, или чего угодно ещё. Помню, читал воспоминания ликвидатора, где он описывал героизм одного сварщика, который сваривал какую-то хреновину прямо на открытой зоне перед только недавно рванувшим реактором. Спокойно так, методично сваривал. Тот писатель, помню, восхитился презрением к смерти парня-сварщика (не уверен в смерти, но инвалид то уж точно), героизмом каким-то. А мне кажется, что парень просто уже «перебоялся». Каждый, видимо, может войти в то состояние, когда переходишь в иную шкалу оценки опасностей, когда психика милостиво включает дополнительные предохранители. Видимо в таком состоянии человек может совершить что угодно, хотя в обычной обстановке может счесть такой же поступок безумством.

Последней точкой исследования должен стать высотный дом, шестнадцатиэтажка с гербом Родины. Место культовое, все сталкеры там бывают хотя бы раз. Дом действительно хорош, Две системы лестниц (внутри и снаружи), два лифта, широкие окна, балконы. Мечта многих в 80-е. Подъезд сильно завален обломками мебели, каких-то предметов, а на одном из этажей узнаю остатки до боли знакомого «дождика» (модной  когда-то занавески из палочек на проволоке). Все квартиры вскрыты, что на некоторое время возбуждает какое-то странное чувство Кортеса-исследователя. Входи в любую, никто не скажет, что это частная/личная/ещё какая территория. Жажда приобщения к чужой жизни. Наверно, такая же, как смотреть на освещенные окна в городе и угадывать, что там делают, и кто там живет. Здесь ещё интереснее, ведь жизнь остановилась в 86-м. В общем, добро пожаловать в 86-й год, квартиру детства. Конечно, всё это уже не то, что было ещё и 10 лет назад, старение чувствуется, но и кумулятивный эффект  поколений тоже работает. Я начинаю все лучше понимать тех ветеранов, которые плакали на каких-нибудь холмах, возле куска изъеденного временем бетона с еле заметными бороздами окопов вокруг. Ведь это для нас, пацанов, это были просто следы, непонятные и чужие. А для них это были Следы. Которые могли говорить. Так, наверно, и в этом городе. Думаю, иностранцам будет не понять и сотой доли тех переживаний, которые испытает любой «рожденный в СССР» здесь. А я просто ходил по разбитым квартирам 86-го и искал их. Фотография модели (а может, актрисы) из модного журнала тех времен, выцветший плакат-календарь 1986-го года, доска, на которой кто-то выжег «модные» тогда слова «karate» и «adidas», и ещё десяток таких же. Запахи, правда, уже выветрились за 20 лет, остался просто запах пыли, да старыми вещами (как на чердаке в деревне) в особо «занятых» комнатах пахнет.  В общем, жаль, что время ограничено, а то ходил бы здесь и ходил. А на крыше я ещё раз убедился в том, что порог самосохранения все-таки остался. Когда дозиметр заверещал о почти 4-х тысячах микрорентген (по-моему, это был рекорд всей поездки) народ постарался быстрее отфотографироваться, а мне пришлось держать дозиметр над мохом самому, чтоб сделать кадр, ребята отказались подходить второй раз близко к этому «мини-реактору».

Уезжал я из города со странным ощущением облегчения и грусти. Облегчения – наверно, оттого, что все закончилось, мы едем в чистую «хорошую» зону, да и просто отдохнуть можно (всё-таки весь день по жаре, на своих двоих, да в куртке). А грусти… Город смотрел на нас из-за указателя «Припять» темнеющими к ночи окнами этих стандартных домов и как-то укоризненно молчал, словно мы забрали у него что-то, для своих воспоминаний, впечатлений, эмоций. А он, созданный людьми, остался один, без них. И мы вот тоже его оставляем, город детства…

Долго думал, чем завершить этот рассказ. Наверно лучше, чем написали на стекле в детском Парке какие-то сталкеры никто бы не сказал. «Припять - прости живых!» И прощай…

Михаил Смирнов (Mike120)